Капля яда (ЛП)

Забудь это.
Я натянула облегающие леггинсы ягодного цвета с черной майкой, сунула ноги в кроссовки и убедилась, что взяла с собой свежую одежду на потом.
Я написала водителю моих родителей, чтобы он заехал за мной, и он дал мне расчетное время в двадцать минут. Я умыла лицо и почистила зубы, прежде чем скрутила волосы и для удобства собрать их в неряшливый пучок. Я быстро позавтракала фруктами, этого было достаточно, чтобы выдержать тренировку, но не настолько, чтобы меня снова вырвало, как только я начала бы тренироваться.
Мой телефон загорелся, уведомляя меня о прибытии водителя; я собрала все свои вещи и направилась к двери. Я мимоходом застегнула свое длинное черное пуховое пальто, вспомнив, что сейчас зима, почти забыв о температуре на улице, потому что внутри было очень тепло. Злясь на себя, мне пришлось бросить все свои вещи, чтобы надеть его, прежде чем снова собрать все, закрыть за собой дверь и, наконец, спуститься вниз.
Горько-сладкая волна тоски по дому захлестнула меня, когда мы подъехали к дому моей семьи. Старомодный дом в георгианском стиле был выкрашен в бежевый цвет с ярко-синей входной дверью, расположенной прямо посередине. Окна были по бокам и выше, что вызывало улыбку на моем лице, поскольку эстетически это всегда напоминало мне настоящий кукольный дом. Мы с сестрой скользили по деревянному дубовому полу, гоняясь друг за другом по коридорам. Это был мой дом, наполненный множеством приятных воспоминаний о детстве. Любовь, которой делились в доме, всегда наполняла меня, изливаясь в пустые пространства.
Но это было также с оттенком горечи из-за того, что он разрушил мое безопасное место. Это было место, где он смыл с меня кровь моей невинности, садистски нарисовав ее на стенах, чтобы об этом всегда помнили, оставив кислый привкус в том месте, где, как предполагалось, я всегда могла приклонить голову в целости и сохранности. Он все испортил. Слишком многое запятнал своей неумолимой одержимостью.
Выйдя из машины, я вошла в дверь, выкрикивая приветствия всем, кто был внутри, и направилась в спортзал в задней части дома. Я достала из холодильника охлажденную воду, выбросила остальные продукты и подключила телефон к системе объемного звучания. Когда "Преследуемая Изабель Лароза" громко взорвалась, я запрыгнула на беговую дорожку, установив таймер на разминку, силовую ходьбу, прежде чем перешла на постоянный темп бега. Одна песня сливалась с другой, пот струился по моей спине, обретая покой, который я часто испытывала, когда бежала, блаженно опустошенная.
Меня охватило чувство эйфории, запутанные эмоции, которые я так сильно испытывала ранее, легко улетучились, когда я узнала песню Dermont Kennedy "playing as Giants". Это вызвало улыбку на моем лице вместо обычной мрачности, которую вызывали во мне тексты песен. Иногда музыка была единственным лекарством, в котором нуждались сердце и душа.
Для каждой эмоции, которую ты испытывал, были тексты, которые говорили с тобой как с давно потерянным другом, который знал твои самые глубокие, мрачные секреты, о которых шептались посреди ночи. Биты звучали еще долго после того, как все остальные ушли. Музыка была моей терапией и моим вечным болеутоляющим; я включала ее так громко, что она заглушала мрачные мысли, которые кружились в моей голове. Музыканты всего мира последовательно вплетали свои надежды, демонов и мысли в рамки своего ремесла, подавая себя на блюдечке с голубой каемочкой для тщательного изучения и несправедливого осуждения теми, кто никогда не мог понять такой глубины.
Музыка внезапно оборвалась.
— Милая, — голос моего отца разнесся по комнате.
Я вздрогнула, нажав на кнопку остановки беговой дорожки, схватила полотенце для рук, вытерла им лицо, прежде чем повязала его вокруг шеи. Я сделала большой глоток воды, вздыхая с облегчением, когда ледяная прохлада немного растопила жар, бушующий внутри моего тела.
— Извини, я тебя не расслышала, — призналась я, нетвердым шагом слезая с тренажера, мои ноги не поблагодарили меня за затянувшееся упражнение.
 
Взглянув на тренажер, я была наполовину удивлена, наполовину впечатлена тем, что мне удалось почти час и пятнадцать минут непрерывной работы. Но, черт возьми, как же мне было больно. Позже было бы намного хуже. Хотя оно того стоило; я бы каждый раз выбирала физическую боль эмоциональной.
Папа нежно улыбнулся мне с таким чувством, что мне пришлось ненадолго отвести взгляд, собираясь с силами. Я надела свою маску, запихивая все свои чувства поглубже в эту маленькую коробочку в уголке моего разума для надежного хранения. В этом и заключалась проблема, когда вы становились настолько травмированными, когда кто-то пытался подарить вам искреннюю привязанность, которой вы заслуживали как человеческое существо, вы понятия не имели, как естественно реагировать.
— Пойдем, обед готов, — он изогнул бровь, глядя на меня.
— От меня воняет, — я выразительно фыркнула, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Пот, высыхающий на моей коже, вызывал у меня зуд. — Мне нужно в душ.
— Прекрати валять дурака. Сначала поешь, а потом сможешь принять душ, — произнес он своим деловым тоном, которым он подавлял трех сильных женщин, которые были в его жизни.
Я подавила легкую улыбку, следуя за ним на кухню, где нас ждали мама и сестра с накрытым угощением.
Я поерзала в кресле.
— По какому поводу? — спросила я, когда у меня заурчало в животе, и присоединилась к сестре, накладывающей мне тарелку.
— Без повода, — весело заявила мама, сверкнув натянутой улыбкой, и я поняла, что она собиралась нам что-то сказать.
Мы с Делейни обменялись многозначительными взглядами. Для двенадцатилетней девочки она была чертовски умна и казалась старше своих лет. Я никогда не хотела, чтобы она взрослела. Мир был таким холодным, жестким местом, полным нечестности и обмана. Мыльный пузырь детства, в который мы ее завернули, все еще оставался нетронутым, но она совсем не была наивной или глупой. Она всегда была лучшей смесью. Я чувствовала, что мне повезло с сестрой.
Я пожала плечами, когда за столом воцарилась тишина, пока мы все ели. Я, скорее всего, сожгла чертову тонну калорий на этой беговой дорожке, так что неудивительно, что запихивала еду в рот быстрее, чем обычно.
Делейни рассказала мне о своей школьной нагрузке в этом году. Очевидно, это был самый тяжелый год в истории. Я прикусила губу, удерживаясь от того, чтобы не сказать ей, что каждый год, пока она не закончила бы школу, был тяжелой работой, и что до начала учебного года оставалось всего несколько недель, но никому не нравилась негативная Нэнси.
Папа расспросил меня о моей степени по психологии, и я углубилась в некоторые детали, рассказав ему, какие лекции мы прослушали на данный момент, давая ему понять, что мне понравилось то, что мы изучали. Это вызвало у меня безграничный интерес. Это была одна из тех тем, которые постоянно менялись из-за постоянного потока новой информации.
Я просто надеялась, что к концу четырехлетнего курса определилась бы с каким-нибудь карьерным путем, с чем угодно, лишь бы наверняка уехать из штата. Я бы даже глазом не моргнула при возможности уехать из страны и убедиться, что забрала с собой одну бесценную вещь.
Мама кашлянула. Один из тех гениальных способов привлечь внимание. Даже мой папа застонал, когда это прервало его разговор. Мы все смотрели на нее, нетерпеливо ожидая, пока она промокнула бы уголки рта тканевой салфеткой, а затем положила ее на колени.
— В этом году на Рождество было решено, что мы посетим мэрию на ужин из шести блюд со всеми другими семьями Наследия и некоторыми другими важными людьми.
Она небрежно отхлебнула из своего бокала, как будто это не она одним махом испортила Рождество. Черт возьми, мам.
Я сглотнула, не желая делиться своим мнением по этому поводу, потому что что бы это изменило? Делейни ныла по поводу того, что ей прихошлось бы наряжаться в уродливое платье, и я спрятала ухмылку от ее мини-бунта. Папа казался раздраженным. Я догадалась, что для него это тоже было большим сюрпризом.