Неприкасаемые (другой перевод)

Ронан слышит на лестнице голос Эрве.
— Я всего на минутку. Обещаю вам, мадам. Да к тому же меня ждут.
Шаги затихли. Перешептывание. Время от времени голос Эрве: «Да… Конечно… Понимаю…» Она, наверное, повисла у него на руке и пичкает наставлениями. Наконец дверь отворяется. Эрве стоит на пороге. Позади него едва заметна сухонькая фигурка в трауре.
— Оставь нас, мама. Прошу.
— Ты знаешь, что сказал доктор.
— Да… Да… Все ясно… Закрой дверь.
Она повинуется с подчеркнутой медлительностью, выражающей неодобрение. Эрве сжимает руку Ронана,
— Ты изменился, — говорит Ронан. — Растолстел-то как, честное слово. Когда мы виделись последний раз… Погоди-ка… Девять лет назад, а?.. Почти. Садись. Снимай пальто.
— Я не хочу долго задерживаться.
— Да брось ты! Ты же знаешь, не мать тут правит бал. Садись. Но главное, не заводи разговора о тюряге.
Эрве стаскивает легкое демисезонное пальто. Под ним элегантный твидовый пиджак. Ронан быстро окидывает приятеля взглядом: на запястье — золотые часы; на безымянном пальце — массивный перстень с печаткой; галстук дорогой фирмы. Все атрибуты удачи.
— Жалости ты не вызываешь, — говорит Ронан. — Дела идут?
— Да вроде ничего.
— Расскажи. Это меня развлечет.
Ронан произносит это прежним полушутливым, полусаркастическим тоном, и Эрве сдается с легкой улыбкой, означающей: «Я готов поддерживать игру, но не слишком долго!»
— Все очень просто, — говорит он. — После смерти отца я создал при фирме по перевозке мебели большую транспортную контору.
— Что же вы, например, транспортируете?
— Все… Мазут… Рыбу… Моя сеть перевозок охватывает не только Бретань, но и Вандею, и часть Нормандии. У меня и в Париже есть отделение.
— Ну и ну! — восклицает Ронан. — Ты стал, что называется, преуспевающим господином.
— Я повкалывал будь здоров!
— Не сомневаюсь.
Молчание.
— Ты на меня в обиде? — спрашивает Эрве.
— Ну что ты. Ты заработал много денег. Это твое право.
— Э-э! Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит Эрве. — Я должен был чаще навещать тебя. Верно?
— Чаще!.. Ты приезжал всего один раз.
— Но пойми ты, старина. Нужно запрашивать разрешение; оно проходит тьму-тьмущую инстанций, а потом тебе устраивают настоящий допрос. «Почему вы хотите говорить с заключенным? Подробно укажите причины, объясняющие, почему…» И так далее. Твоя мать могла видеться с тобой часто. Она единственная твоя родственница. А я…
— Ты, — шепчет Ронан, — у тебя были другие дела. Да и потом, для твоей фирмы лучше было держаться подальше. Связь с получившим срок компрометирует.
— Если ты не оставишь этот тон… — говорит Эрве.
Он встает, подходит к окну, приподнимает занавеску и выглядывает на улицу.
— Она, верно, совсем извелась, — замечает Ронан.
Эрве оборачивается, и Ронан улыбается невинной улыбкой.
— Как же ее зовут?
— Иветта, — отвечает Эрве. — Но откуда тебе известно, что…
— Будто я тебя не знаю. Старый кот! Ладно, садись. Раньше они у тебя держались по три месяца. А эта Иветта сколько протянет?
Оба смеются, как два заговорщика.
— Я, может, на ней женюсь, — говорит Эрве.
— Неподражаемо!
Ронан искренне веселится. Дверь приотворяется. Появляется щека. Глаз.
— Ронан… Не заставляй меня…
— Ты мне осатанела, — кричит Ронан. — Оставь нас в покое.
Движением руки он будто захлопывает дверь.
— От нее озвереть можно, — говорит он Эрве.
— Тебя что, правда здорово прихватило? Твоя мать нарассказывала мне всяких ужасов.
— У меня гепатит в тяжелой форме. Чувствуешь себя при этом отвратно, а можно и вообще копыта откинуть, вот так-то.
— Из-за болезни тебя и выпустили?
— Ну, конечно, нет. Они просто решили, что по прошествии десяти лет я сделался безвреден. Потому и простили. А гепатит — это в придачу. Я еще не одну неделю проваляюсь.
— Тоска, наверное, зеленая?
 
— Да нет, ничего. Не хуже, чем там. Я вот думаю написать книгу… Что, челюсть отвисла?
— Признаюсь…
Ронан приподнимается на подушке. И лукаво прищурившись, смотрит на Эрве.
— Думаешь, мне нечего рассказать, да? Наоборот, я могу порассказать о многом. Скажем, о тех годах, которые предшествовали заварухе. Хочется объяснить людям, что представляло собой наше движение.
Эрве с беспокойством смотрит на него.
— Мы ведь не были шпаной, — продолжает Ронан, устремив взгляд в потолок, точно говоря сам с собой. — Нужно, чтобы это наконец всем стало ясно. И иллюминатами [5] мы не были. — Он резко поворачивается к Эрве и хватает его за руку. — Ну, по-честному?
— Да, конечно, — соглашается Эрве. — Но не думаешь ли ты, что лучше бы предать всю эту историю забвению?
Ронан злобно усмехается.
— Что, пощекотало бы тебе нервишки, если бы я вдруг принялся описывать наши собрания, наши ночные вылазки, да просто все подряд? А ведь вы могли бы поддержать меня в суде. Но вы бросили меня — пусть себе тонет… О, я на тебя не в обиде!
— Я испугался, — шепчет Эрве. — Я и не думал, что все обернется так худо.
— Ты хочешь сказать, что не принимал наши действия всерьез?
— Да. Вот именно. Видишь ли… Сейчас я буду совершенно откровенен. Когда я приехал к тебе в тюрьму… все, что ты рассказал мне… о Катрин… о Кере… меня прямо-таки сразило… Потому я и решил больше не приезжать. Но теперь со всем этим покончено. Это уже в прошлом.
С улицы доносится сигнал клаксона.
— Господи Иисусе! Это Иветта. Она начинает злиться.
Эрве подбегает к окну, разыгрывает сложную пантомиму, показывает на часы, уверяя, что не забыл о времени, и с озабоченным выражением лица возвращается к Ронану.
— Прости, старик. Видишь, какая она!
— Если я правильно понимаю, — говорит Ронан, — ты смываешься… Опять.
Эрве садится. Пожимает плечами.
— Ну, отлай меня как следует, — говорит он, — если тебе это поможет. Только давай скорее. Хочешь о чем-то попросить? Валяй!
Они с неприязнью смотрят друг на друга, но Ронан уходит от столкновения. Он улыбается с легкой издевкой.
— Что, сдрейфил? — спрашивает он. — Мои планы насчет книжки греть тебя, конечно, не могут. Ставлю себя на твое место. Но можешь не волноваться. Это всего лишь намерение. Вообще-то говоря, мне совсем не светит делать гадости бывшим товарищам. А к тебе у меня две просьбы, две маленькие просьбочки. Во-первых, мне хотелось бы иметь фотографию могилы Катрин. Меня ведь арестовали перед… перед самой ее смертью. А теперь я, как видишь, пока еще в плачевном состоянии. И речи быть не может о том, чтобы добраться до кладбища. Ну и к кому мне обратиться? Не к матери же. Представляешь ее с фотоаппаратом возле могилы! Да еще возле этой! Она бы со стыда сгорела.
— Можешь на меня рассчитывать. Обещаю.
— Спасибо… А другая просьба… Мне хотелось бы получить адрес Кере.
На сей раз Эрве взрывается.
— Черта с два! — кричит он. — Опять принимаешься за свои паскудства! Где я тебе его возьму? А? Да Кере давным-давно и след простыл.
— Найди его. Не так это, наверное, трудно.
— Зачем тебе его адрес? Хочешь написать ему письмо?
— Пока не знаю. Может, и напишу.
Снова сигнал клаксона — уже более долгий. Эрве вскакивает. Ронан удерживает его за рукав.
— Ты обязан для меня это сделать, — торопливо, будто стыдясь своих слов, говорит он.
— Хорошо. Сделаю. До скорого, и поправляйся.
Ронан вздыхает с облегчением, и лицо у него становится почти счастливым.
— Какая у тебя тачка? — спрашивает он Эрве, когда тот уже подходит к двери.
— «Порш».
— Ого, счастливчик!
Мать Ронана уже тут как тут, стоит на верхней ступеньке лестницы.
— Как вы его нашли? — с тревогой спрашивает она.
— Да неплохо.
— Но он же прямо высох.
Она мелкими шажками спускается впереди Эрве.