Неприкасаемые (другой перевод)
— Ты что, вызвал меня, чтобы читать нравоучения? Стой-ка! Не отвечай. Я, кажется, догадываюсь. Теперь, когда дело принимает серьезный оборот, ты хотел бы тихо, незаметно выскочить из игры.
Эрве пожимает плечами.
— Если бы я знал с самого начала!
— Ты бы бросил меня, — заканчивает за него Ронан. — Как тогда, в суде.
— Господи боже мой, — вырывается у Эрве, — ну что ты без конца поминаешь прошлое!
— Какое прошлое? — говорит Ронан. — На меня только что донесли. И Катрин я только что потерял.
Прошлого не существует! Смывайся! Ты мне больше не нужен. Ты пришел предложить мне мир? Так ведь? Весьма сожалею.
— Это же нелепо. Просто нелепо.
— Пусть так. Я веду себя нелепо, и все же я его кокну. Можешь ему передать.
— С тобой просто нельзя нормально разговаривать.
— Нельзя. Смывайся!
— Жаль мне тебя, старик!
Эрве встает, шарит в кармане, швыряет на стол купюру. Ронан отодвигает ее тыльной стороной руки.
— Платить буду я, — тихо произносит он. — Я привык!
Дорогой мой друг!Вчера у меня был долгий разговор с Эрве Ле Дэнфом. Он пробовал урезонить Ронана. Безуспешно. Ронан как будто даже собирается меня убить. Все это настолько несправедливо, что я то и дело спрашиваю себя, уж не сплю ли я. Бедняга Ронан, видимо, твердо уверен, что донес на него я. И самое страшное, что Эрве тоже так думает.
«Слушайте, — сказал он. — Поставьте себя на мое место. Никто же не мог знать, кто убил комиссара Барбье. Никто решительно. Кроме вас, разумеется, поскольку Ронан признался вам в этом на исповеди. Когда его арестовали, я задался вопросом: кто же из нас раскололся? Но очень скоро убедился, что никто из наших тут не замешан. Тогда кто же? Ответил мне на этот вопрос Ронан, когда я навещал его в тюрьме. Это могли быть вы, и только вы».
«Я? Священник?!»
«Но к тому времени давно уже бывший».
«В таком случае, плохой священник. Скажите уж прямо!»
Бедняга Эрве оказался в сильном затруднении. Меня же так взволновали его слова, что я забыл о собственных муках.
«Но вы ведь знали меня!» — сказал я.
«Да. И потому я сомневался. То я был уверен, что прав Ронан, то почти уверен, что он ошибается. В конце концов я подвел под всей это историей черту. У меня других дел хватало».
«А как же наша встреча в метро? — не отступался я. — Вы должны были бы пройти мимо, сделав вид, что не заметили меня».
«Почему? За эти годы я успел измениться. Как и вы!»
Звучало это не очень убедительно. Я чувствовал, что Эрве говорит не все, но виду не показывал. К тому же есть люди, которым достаточно состариться, чтобы все простить. Я, скажем, из другого теста, должен признаться. И Ронан тоже! Так что я удовольствовался тем, что сказал Эрве (сокращаю, ибо он сдался не сразу):
«Даю вам слово, что никогда не сделал Ронану ничего дурного. Произошло нелепое совпадение. Я уже не помню точных дат, но, вероятно, я уехал из Ренна почти в то время, когда Ронана арестовали. Хотя я к его аресту не имел ни малейшего отношения».
«Кто же тогда? Если бы мы узнали, Ронан бы успокоился».
«Давайте подумаем! Кому Ронан всецело доверял?»
«Вам. И конечно, Катрин».
«И все?.. Но тогда… Раз это не я!»
«Нет, — испуганно посмотрел на меня Эрве. — Катрин не могла — они ведь хотели пожениться».
«А она знала, что он замышлял?»
«Ответить на этот вопрос может только Ронан. Но если бы он сказал ей: „Я убью Барбье“, она постаралась бы ему помешать».
Славный мой Эрве! Он превосходно умеет зарабатывать деньги, но ничего не понимает в человеческой душе.
«Значит, по-вашему, — сказал я, — он ничего от нее не скрывал? Она, конечно, знала, что он ненавидит Барбье».
«Конечно».
«Итак, перед нами девушка, которая любит Ронана, хочет связать свою жизнь с ним, уже знает, вероятно, что беременна, и опасается безрассудств своего любовника или жениха — это уж как вам будет угодно. Разве с ее стороны не было бы естественно вымолить у Ронана обещание ничего не предпринимать против полицейского? Он бы уступил ей. Пообещал бы. Вам такая версия кажется правдоподобной?»
«Да».
«Итак, он пообещал бы, но как человек, подвластный приступам злобы, мог о своем обещании забыть. Другого объяснения нет. Раз это не я, значит, она».
Я видел, что Эрве сдался. Если посмотреть на дело с этой стороны, все становилось ясным. У меня не оставалось никаких сомнений. От отчаяния девушка, вполне естественно, пришла в ярость.
«Ваша версия сходится с письмом, которое она оставила, — заметил Эрве. — Я забыл, как там точно… „Я никогда тебе не прощу… Ты — чудовище…“ Словом, сами понимаете».
Я передаю Вам наш разговор почти слово в слово, чтобы Вы почувствовали, до какой степени я был потрясен, ибо задолго до этой встречи с Эрве ясно понимал, что все попытки переубедить Ронана тщетны. Катрин для него святая. А потому всю вину он перенес на меня. Его это устраивало. Ибо в глубине его души таилось нечто, к чему он не желал прислушиваться. Нехорошо писать об этом. Но я убежден, что прав. Ронан, увы, — это незаживающая рана, а я-то знаю, что это такое.
«Хотите, я поговорю с ним?» — предложил Эрве.
«Он перегрызет вам горло».
«Но надо же что-то делать».
«Оставьте».
«Да ведь он способен на любые, самые крайние действия».
«Я все это обдумаю».
Разглагольствовать я устал.
«Но раз вы невиновны, — повторил Эрве, — не сидите сложа руки. Слишком это было бы глупо!»
Я прервал его и, стремясь успокоить и показать, что не собираюсь, несмотря ни на что, воспринимать происходящее трагически, пообещал поехать с очередными экскурсиями. Это уже было нечто реальное. И его лицо тут же прояснилось. Уф-ф! А что, по-вашему, мне остается делать? Обратиться в полицию? Спрятаться? Написать Ронану и оправдаться? Перевернуть небо и землю в поисках Элен, тогда как меня самого преследует одержимый? Короче говоря, защищаться? Но мне как раз и не хочется защищаться. В этом я убежден. Трудно Вам объяснить почему. В некотором смысле я не могу быть на стороне Эрве против Ронана. Скорее я на стороне Ронана против себя. Ибо я вдруг понял, что для него я и все, что я олицетворяю собой, отождествляется с некой идеей, наивной, конечно, но высокой и чистой. Я был священником — значит, опорой, твердыней. Он пришел ко мне с таким безграничным доверием, что я могу назвать это лишь искренней верой. Верой абсолютной, без тени сомнения. Такой, какою и должна быть вера. Я говорю не просто так, на ветер: он оказал мне честь, считая, что может сказать мне все, что я могу все выслушать и все простить. А я выслушал и уехал. Сбежал.
С этой минуты в его глазах я был способен на все. Вот она, истина! У Ронана нет середины. Если бы Вы сказали ему, что я не мог на него донести, он бы Вам ответил: «А почему бы и нет? Он же отрекся от сана!» И Элен все воспринимает почти так же. Они оба бескомпромиссны в своей вере. Хоть двенадцать пуль в них всади! Бескомпромиссны! Вы понимаете, насколько они выше меня. Для них я человек скандальный. Так неужели я стану переубеждать Ронана, внушать ему, что он ошибается, что виноват не я?! Неужели я стану отнимать у него Катрин?! Да ведь это все равно, что убить его.
Ну а если он убьет меня? Тут, по-видимому, нужно положиться на то, что когда-то я, как и Вы, называл Провидением. Не знаю. Я напоминаю себе спрута, которого рыбак, как перчатку, кладет пальцами вверх. Спрут дергается в агонии, липкий, студенистый, весь в чернильных потеках. Я больше не могу. Пусть события развиваются своим чередом. Выбора у меня нет.
Я поблагодарил Эрве за все, что он для меня делает.
«Вообще говоря, не будем преувеличивать опасность, — сказал он мне с обычной своей улыбкой. — Может быть, Ронан просто хочет нас попугать. И мы, может быть, напрасно пугаемся».
Так говорят с больным, зная, что он обречен. И все же, повинуясь голосу совести, Эрве добавил:
«Но я вас предупредил. Будьте осторожны!»
Милый мальчик! Ему так хочется чувствовать себя хорошо — и морально и физически. Ему нужна совесть, скроенная так же удобно, как его дорогой клетчатый костюм. Эрве может быть спокоен. Я принимаю его таким, каков он есть, — славный и эгоистичный. Да и по какому праву могу я его судить? Я ведь служу у него!
Не знаю, когда теперь напишу Вам. Быть может, уже никогда. Будьте со мной, хотя бы мысленно. Это мне поможет не свернуть с пути.