Герои меча и багов (СИ)

Соперники смотрели друг на друга и не решались сделать следующий шаг. Повисло напряжённое молчание.
Ефим огляделся по сторонам — и принялся усиленно ругаться. Количество прекрасных женщин в шаговой доступности зашкаливало. Тело наконец перестало интересоваться самцами-эльфами, и можно было бы порадоваться, пустить всё на самотёк… Но нет. Был ещё проклятый обет и необходимость его соблюдать! Да и ситуация в целом совсем не располагала.
По идее, сейчас надо было бы показать всю свою мудрость, предусмотрительность и способность к анализу сложных неудобных ситуаций как правителя, выкатить соломоново решение, примирить враждующие стороны и сделать так, чтобы всем вдруг стало хорошо — или, по крайней мере, выбрать из всех плохих вариантов наименее скверный. Но Ефиму было совершенно не до происходящего. Его руки тянулись то к стоящей непростительно близко Эльтодреели, то к Наташе. И приходилось сыпать всё новыми и новыми ругательствами, чтобы угомонить демона.
«Я в какого-то мазохиста, блин, превращаюсь. Ведь ему, гаду, безразлично всё. Больше я сам страдаю…»
Но Ефим понимал, что деваться некуда. Либо действовать так, либо — случится страшное. Или очень страшное. Это смотря кто окажется ближе…
Эльтодреель что-то говорила, эльфы ей отвечали, но что, как, кому — из-за постоянных попыток сохранить контроль над собой Ефим не отслеживал. Не заметил он и момент, когда охотники дружно развернулись и начали спускаться с помоста, имея при этом вид оскорблённой невинности. Когда последний из них скрылся из виду, Эльтодреель, тварь такая, ещё и сделала шаг навстречу.
— Господин…
А одежду-то она привела в порядок не до конца, ой не до конца… И эта её свободолюбивая грудь всё ещё выглядывает наружу, ловя момент, чтобы хась — и выскочить снова…
— Прочь! Все прочь! Отойдите, бля! А то наброшусь! Быстро! Ёбаный стыд, моржовый хер, сучье говно! Вот, так, вот, ещё… Давай, голубчик, жги… Хреначь со всей силы! Херачь! Хуячь! Еби! Во-о-от, так, уже лучше… Так что вы там сказали, а?..
— Господин, — сделала вторую попытку Эльтодреель, потупив взгляд и молитвенно сложив руки на груди. На груди…
— На груди, бля!.. Стовосьмидесятиногий пиздохуй! Да, да, вот так! Ебашь меня, маленький говнюк, ебашь меня сильнее… А ты не смотри туда! Не смотри! В глаза ей смотри, сказал! Так что там было-то? Что ты хотела сказать?
— Я хотела сказать, что наши мужчины оказались категорически против решения подчиниться вам, господин. И были за это изгнаны. Проблема решена, только теперь… Боюсь, на вас теперь лягут дополнительные обязанности. Уж не знаю, справитесь ли…
Ефим горестно вздохнул и хлопнул себя рукой по лицу. Сам.
Крепко-накрепко зажмурился, вдохнул-выдохнул, стараясь привести в порядок мысли и всё остальное. Наконец, огляделся.
Вечер постепенно превращался в ночь, однако это превращение ещё не завершилось. Тёмно-синее небо, насколько можно было видеть сквозь деревья, только начало наливаться чернотой. Осторожно зажигались одна за другой редкие звёзды. Птицы сонно и лениво чирикали, готовясь ко сну. В воздухе чувствовались прохлада и сырость, но при этом ветер, уютно шелестящий листьями, был ещё тёплым.
Под кронами деревьев сгущались сумерки, но с темнотой самоотверженно боролись покрывшие всё вокруг светлячки, множество их. В созданном ими необычном освещении, похожем на неоновую подсветку, всё выглядело нереальным и волшебным. И света было достаточно, чтобы оценить множество взглядов, наполненных затаённой надеждой и плохо скрываемым беспокойством. Ефим почувствовал себя, словно Дед Мороз на детсадовской ёлке. Или, вернее, как стриптизёр на вечеринке, которую устроили после окончания ёлки воспитательницы, доплатив снявшему ватную бороду и надевшему кожаные трусы аниматору.
Девушки послушно разошлись в стороны и теперь стояли ближе к краям помоста, выстроившись в три неровные шеренги. Ровно четырнадцать штук. Три эльфийки, одиннадцать фей. Одновременно очень похожие друг на друга, как сёстры, и в то же время — такие разные.
  
Все эльфийки — высокие, стройные, с одинаковыми золотистыми волосами, в одинаковых зелёных костюмах — конечно, с поправкой на состояние одежды Эльтодреели. Тем не менее, Ефим точно бы не спутал этих троих, каждая обладала ярко выраженной индивидуальностью: черты лица, фигуры, возраст, рост, и, казалось, даже характеры были разными.
Что до фей — у весёлых малышек разброс был гораздо шире. Волосы — почти весь спектр видимого света. Обычные человеческие каштановые, чёрные, русые, и тут же — голубые, зелёные, розовые, сиреневые. То же с глазами. Кое у кого даже отличался цвет кожи. Одежда — платья, топики, набедренные повязки, коротенькие юбочки — кто во что горазд. И рассмотреть всё это можно было в деталях, поскольку значительная часть светляков пристроилась в волосах, а также на телах фей. И хуже всего было там, где насекомые пристроились не на одежде, а забрались под неё, заставляя тонкую материю просвечивать…
Оглядев всё это великолепие, Ефим поскорее воздел глаза вверх, к ночному небу, так, чтобы никого не видеть. После этого собрался было дежурно выругаться, призвав свою личную анти-виагру, так, для профилактики — но тут откуда-то со стороны донеслось истошное:
— Демоны!..
  
Ход 4. Коричневый игрок
 
— Демон!.. Нечисть!.. Гадкий тролль!.. — Неслось со всех сторон.
Пётр, перебравшись через край ямы, воздел своё знамя к тёмно-синему вечернему небу, на котором зажглись первые редкие звёзды. Прокашлялся. Ещё раз прокашлялся. Помялся. Прокашлялся в третий раз — и, наконец, заговорил, иногда срываясь на неумелое пение:
— Вышел Пётр из зиндана! Вынул флаг свой из кармана! Буду резать, буду бить… Все вокруг меня… Козлы!
Прочитать этот небольшой стишок на публику стоило огромных усилий, а последние слова Пётр так вообще произнёс громким полушёпотом. Кажется, ещё никогда он столько не говорил за одни сутки.
В прошлой жизни новоиспечённый скальд и бард вообще не понимал того, как можно взять, и начать это делать с незнакомыми людьми. Он не представлял, как те же кондукторы в транспорте обращаются к пассажирам «оплатите проезд» — и как, в конце концов, сами пассажиры спрашивают друг-друга: «Не выходите следующей?», не говоря о том, чтобы попросить водителя маршрутки остановиться в нужном месте. Из-за этой навязчивой боязни открыть рот, Пётр иногда даже проезжал мимо своей станции в метро, и потом приходилось садиться на поезд в другую сторону и возвращаться назад, а в маршрутках вообще не ездил — или ездил, но выходил только вместе с другими пассажирами, и не всегда в нужном месте…
И если общение с призраком ещё как-то укладывалось в рамки привычного и того, что можно себя заставить сделать, в том смысле, что говорить один на один по жизни иногда всё-таки приходилось, то вот выступать перед публикой, ещё и обзывая всех нехорошим словом, ещё и когда могут за это намять бока… Для Петра это было настоящим шоком, и он сам не понимал, как так случилось, что он уже второй раз в своей жизни делает «это». Вслух, на публику. Сам!
Ожидаемо, публика выступления совершенно не оценила.
— Эй! Заткните ему пасть поскорее! Нечистый! Тролль! Порождение тьмы! Ишь, заклятия свои поганые накладывает!
Двое стражников кинулись навстречу, с явной целью прервать словесный поток, и времени на рефлексию не осталось. Пришлось торопиться, чтобы успеть сказать всё. Иначе — шанс на последнюю возможность выпутаться из передряги будет упущен.
Всё-таки поколебавшись лишнее мгновение, решаясь на столь ответственный шаг, Пётр повернулся к чернобородому типу, упакованному в шикарный и наверняка самый лучший из всех доспех, и быстро затараторил:
— Ты — начальник, ты — дурак! Всё, что делаешь — не так! Мыши съели твоё знамя, и чинить его никак!
И, уже отбиваясь от наседающих дюжих молодцов, пытающихся заткнуть рот:
— А я парень удалой! Могу и ниткой и иглой! Починю я ваше знамя, только дайте сбечь домой!..