Соблазни меня однажды (ЛП)

Хотя более чем очевидно, что она эмоциональна и все еще потрясена.
— Если ты будешь хранить от меня секреты, я не узнаю, и ты в конечном итоге навредишь себе. — Полностью одетая, она смотрит на меня, ее глаза блестят, руки скрещены на груди. Ее нижняя губа дрожит, а мысли, которые проносятся в моей голове, безумны. По-настоящему ненормальны.
Желание повесить трубку на брата, нянчиться с ней и любить ее до тех пор, пока она не перестанет так на меня смотреть… это непостижимо.
Поэтому я делаю то, что лучше для нее, то, что я должен был сделать с самого начала.
— Иди домой, Брейлинн. — Она должна была уйти в первый раз, когда я ее предупредил, и никогда не возвращаться.
Она не отвечает словесно, а лишь кивает и быстро уходит.
В тот момент, когда дверь закрывается и я отвечаю брату, все, о чем я могу думать, это то, что после сегодняшнего дня она может сделать именно это.
Она может никогда не вернуться. Это оставляет меня с тонущим чувством в груди, холодом и онемением, которые остаются со мной всю оставшуюся ночь и раннее утро. Я не сплю все это время, прекрасно зная, что, если бы она была умной, она бы никогда больше не переступила порог этого офиса.
Глава 16
Брейлинн
Прошлой ночью я плакала из-за Деклана Кросса.
Я не знаю, смогу ли я это сделать. Это не просто деньги и похоть. Я не в порядке и продолжаю плакать каждый раз, когда смотрю на часы. Сдвиг красного цифрового дисплея показывает 4:00. У меня есть два часа, прежде чем я должна вернуться к нему, а мой живот все еще скручивает.
Я потираю глаза, умываюсь холодной водой и снова их тру.
Я не знаю, что делать, чувствую себя одновременно истощенной и больной.
Прошло две недели с тех пор, как я начала работать на него, но это кажется, что прошла целая жизнь. Клянусь, часть меня чувствует, что я знаю его, но он не знает меня, и, на самом деле, что я знаю о нем?
Кроме этой навязчивой потребности быть рядом с ним. Единственное, что я сделала сегодня, это уставилась на дорогую бутылку вина, которую он доставил сегодня утром. Мой чек был завернут в нее. Он думает, что это улучшит ситуацию? И что еще важнее, должна ли я притворяться, что вчерашнего дня не было? Должна ли я смириться с этим?
Я падаю на диван, снова поглядывая на часы и желая остановить время. Достаточно, чтобы почувствовать себя лучше, даже немного лучше. С каждой минутой все становится тяжелее.
Я все еще лежу на диване, завернувшись в одеяло, когда получаю сообщение от Эми. Она моя давняя подруга, и это идеальный вариант. Она проверяет меня то тут, то там с тех пор, как мы переехали в Калифорнию, чтобы начать лучшую жизнь, но между нами никогда нет никакого давления. Мы всегда продолжаем с того места, на котором остановились. Это хорошо, потому что иногда моя жизнь претерпевает радикальные изменения. Например, когда я рассталась с Трэвисом. Это никогда не шокировало ее; она просто хотела убедиться, что со мной все в порядке. Она была первой, кому я рассказала, когда он меня ударил. Мы были молодыми и глупыми, и нам было всего по девятнадцать.
Я никогда не забуду это одинокое чувство, как будто я никому не могла рассказать. Но я всегда могла рассказать Эми все. И она могла сделать то же самое для меня.
Эми: Как дела на новой работе?
Честность не на кончике моего языка. Я печатаю сообщение, что все в порядке, просто еще не вошла в курс дела, и отправляю его. Пожевав внутреннюю часть щеки, я чувствую, будто вернулась на много лет назад. Скрываясь от правды и не желая говорить об этом ни единой душе. Когда глубоко внутри я хочу прокричать это.
Может, мне стоит прийти пьяной, поблагодарить его за бутылку, которая стоит на журнальном столике, а затем уйти. Это то, чего хочет сделать очень большая часть меня.
Как только эта мысль приходит мне в голову, раздается стук в дверь. Я бросаю одеяло и подстилку. Сначала я смотрю в глазок.
Блядь. Кровь стынет в жилах, и меня охватывает нервозность.
— Брейлинн. — Его голос спокоен, он смотрит прямо в глазок. — Открой дверь.
  
При виде Деклана, стоящего за дверью, у меня мурашки по коже. Я нащупываю ручку и тяну ее на себя.
Его шаги тверды и тверды. Его телосложение так велико в маленьком фойе.
Он заходит без колебаний, как будто он владеет этим местом так же, как и Клубом. Удивительно видеть его здесь, особенно учитывая, что вчера вечером я сначала не заметила сумки. Он держит еду на вынос. Китайская еда, судя по запаху. Ему достаточно одного взгляда, чтобы найти кухню. Его потертые джинсы и серая хенли — это изменение нормы. Как и все это.
К тому времени, как я закрываю дверь, он уже роется в шкафах и достает тарелки. Он роется в ящиках, пока не находит вилки и ножи, затем достает бумажные салфетки из держателя на столешнице и заворачивает два набора столовых приборов.
Скрестив руки на тонкой ночной рубашке, я осмеливаюсь спросить:
— Что ты делаешь? — Заправляя волосы за уши, я вспоминаю, что выгляжу ужасно. Ни грамма макияжа, а волосы вьются.
— Кормлю тебя, — говорит он как ни в чем не бывало. Я смотрю, как он раскладывает еду по тарелкам, как его руки умело работают с коробками. Он смотрит направо, туда, где должна быть столовая, но сам стол все еще отсутствует. Затем он смотрит налево, в гостиную, которая маленькая и все еще заполнена коробками. — Где ты любишь есть? — спрашивает он небрежно.
Я на мгновение останавливаюсь, наблюдая за ним. Что-то другое, более спокойное и расслабленное, но он также не смотрит мне в глаза.
— В основном на диване, — признаюсь я. — Это не самая стильная вещь в мире, я полагаю, но мне нравится переключать каналы во время еды.
Он кивает:
— Потому что ты одна… — он смотрит на меня в ответ, — когда ты ешь.
В его тоне есть нотка грусти, которая застает меня врасплох.
— Да.
Он кивает, а затем несет обе тарелки и столовые приборы в гостиную и расставляет все это на журнальном столике.
Когда я сажусь рядом с ним на диван, диван скрипит. Он такой дешевый под ним. Мое лицо горит от того, что он видит эту часть моей жизни, хотя нет ничего особенного в том, чтобы сидеть на моем собственном диване. Он ставит тарелку передо мной на журнальный столик и садится рядом со мной.
— Тебе не обязательно было это делать, — шепчу я. Я умираю с голоду, и мой желудок урчит в знак протеста против моего заявления. Я могла бы проглотить эту тарелку в одно мгновение. Вместо этого вилка качается в моей руке.
— Да, обязательно, — отвечает он немедленно.
— Ты мог бы позвонить, — предлагаю я, глядя на его профиль и желая, чтобы он посмотрел на меня.
— Я боялся, что ты мне скажешь, — начинает он, глубоко вздыхая и глядя вперед, прежде чем замолчать. Снаружи гудит машина, и кажется, что это происходит со стороны парковки студии йоги через дорогу.
— Я могу быть… много кем, — говорит он через минуту. Звук его глотка — самый громкий в комнате. — Прошло уже много времени, и я иногда забываю… — Он, кажется, обдумывает свои следующие слова. — Мне нужно, чтобы ты общалась со мной очень открыто. Очень, очень открыто.
— Что ты имеешь в виду? — У меня горят уши.
— Если я спрошу тебя, что случилось или почему ты чувствуешь себя определенным образом, мне нужно, чтобы ты ответила прямо. — Он облизывает нижнюю губу, а затем пристально смотрит мне в глаза. — Я не умею угадывать, Брейлинн. И я не хочу причинять тебе боль. Я хочу, чтобы ты мне все рассказала.
То, как он смотрит на меня, как будто ему это нужно, он нуждается во мне, как будто он умоляет меня, я едва могу сидеть так близко к нему. Воздух в комнате, кажется, становится тонким, и нас только двое.
Никто из нас не ест, никто из нас не двигается.
— Мне нужно, чтобы ты простила меня и помогла мне стать лучше, чтобы я мог относиться к тебе так, как ты того заслуживаешь.
— Тебе жаль?
Его челюсть сжимается от моих вопросов, и на мгновение я думаю, что мне не стоило этого говорить.