Монстр из отеля №7 (ЛП)

— Как ты посмел? — шепчу я, глядя на него, и, пытаясь отдышаться, сопротивляюсь желанию вытереть с лица слюну.
Я замечаю резкую линию его подбородка, бугорок плоти под воротом, который теперь снова поднят. Его длинные ресницы, тонкий нос и горечь в карих глазах.
— Это ты сам с собой сделал? — срывающимся голосом произношу я, и комната снова начинает кружиться, но я сосредотачиваюсь на неподвижной фигуре Саллена. — Ты порезал себя?
Он продолжает водить дрожащими пальцами по моей щеке, снова и снова, как будто прощупывает под ней кости. Саллен держит мое лицо своей затянутой в перчатку рукой, как будто боится, что я от него отвернусь.
Он не понимает, что я никогда этого не сделаю.
На его нижней губе остался едва заметный красный след от укуса, и я чувствую пульсирующую рану на горле, но, как ни странно, это скорее нечто сокровенное, чем болезненное. Как секретный укус, который навсегда останется со мной.
— Скажи мне, — не отводя от него взгляда, шепчу я. — Ты сам это написал?
Для этого ему пришлось бы смотреться в зеркало. Чтобы оставить такой глубокий шрам, нужно вынести адскую боль. Непрекращающуюся. Буквы не были похожи на свежие раны со свойственным им жемчужно-розовым цветом. Интересно, в какой год своей жизни он почувствовал, что должен вырезать на себе такие жестокие слова. Интересно, могла ли я хоть как-то этому помешать во время наших кратких встреч.
«Почему ты не позволил мне спасти тебя?»
Саллен проводит указательным и средним пальцами по моей щеке. Затем медленно поднимает взгляд к моим глазам. Изумрудно-зеленый капюшон отбрасывает тень ему на лицо в и без того темной комнате, я не могу разглядеть его волосы, но из-под ткани выглядывают густые коричневые пряди, и мне хочется зарыться в них пальцами. Погладить его по голове. Сказать ему, что он вовсе не ничтожество.
Саллен опускает взгляд на мою шею, разглядывая место, куда он вонзил свои острые клыки. Выражение его лица никак не меняется.
— Нет, — наконец отвечает он низким голосом, не отрывая глаз от укуса.
— Будет синяк, — шепчет он и, медленно разведя пальцы, прислоняет к моей щеке. Два его пальца почти касаются моих глаз, его ладонь такая большая, что охватывает все мое лицо. Он как будто баюкает меня. — Может начаться заражение.
— Рана неглубокая, — тихо говорю я.
Сердце разрывается от его признания, что это сделал не он. Хотя в этом есть что-то сладкое. Что он не пал так низко. Или, если и пал, то никак этим не воспользовался, по крайней мере, не там. Но практически все его тело всегда скрыто под одеждой, и я почти в ужасе от мысли, что он мог сделать со своей драгоценной плотью.
— Все будет хорошо.
Саллен с трудом сглатывает. Я вижу, как двигается его челюсть, но он не поднимает на меня взгляда.
— Когда-нибудь ты удивишься. Как могут загноиться даже самые незначительные раны.
Он на мгновение закрывает глаза, как будто находится в каком-то внутреннем смятении.
— Я ее тебе промою. Прости.
Затем Саллен отстраняется. Он никогда не сидел на мне, придавив всем телом к кровати и перекрыв дыхательные пути, и я понимаю, что пока не хочу лишаться его тепла.
Когда он убирает ладони от моего лица, я хватаю его за обнаженную руку и неловко сжимаю его пальцы, все еще влажные от моего рта и… кое-чего пониже.
Я чувствую, как Саллен моментально коченеет от моего прикосновения, словно труп. И он не смотрит на меня, а лишь куда-то в пространство между нами. Я отмечаю кости его пальцев, неровные и бугристые, но не смотрю на них.
Не уверена, что готова ко всему, через что ему пришлось пройти, несмотря на то, что буду обожать Саллена, независимо от его травм. У меня из головы не выходит история с заспиртованными образцами, но вместо того, чтобы горевать о его прошлом, я испытываю странную гордость за него, за то, что он так рано столькому научился. Даже если это было по чьему-то жестокому приказу. Кто из подростков может похвастаться собственной лабораторией?
— Пожалуйста, не извиняйся.
Изнутри удушливой волной накатывает тошнота, состояние опьянение тоже малоприятно, но я все равно хочу попытаться донести до него то, что у меня в голове. «Мне кажется, я тобой одержима». Но вместо этого у меня выходит:
 
— Не оставляй меня здесь.
Не знаю точно, что я имею в виду. В смысле, сейчас, потому что я чувствую себя больной и измученной из-за того, что по глупости выпила целую бутылку вина после того, как мне дважды вкололи успокоительное? До конца нашего пребывания здесь, потому что я не хочу оставаться одна? Никогда, потому что я влюблена в тебя?
Но Саллен не просит разъяснений. Между его бровями образуется складка, и он поднимает на меня глаза. Затем медленно и осторожно кивает.
  
Глава 30
 
КАРИЯ
Это легко узнаваемый звук ползущей змеи. Я слышу его, но когда заставляю себя открыть глаза, не вижу ничего, кроме темноты. Наступила ночь, или, возможно, я погребена заживо, как будто вокруг меня сомкнулись чернильные стены.
Змея приближается, ощущение ползущего по телу страха от ее движений переходит в физическую реакцию. Маленькие волоски у меня на шее, руках и ногах встают дыбом.
Мои руки и ноги обнажены. Ко мне резко приходит осознание, и я, прерывисто дыша, пытаюсь сесть, напрягаю мышцы, но не могу пошевелиться. По мере того, как змея приближается, и шуршание ее брюха по твердой поверхности, на которой я лежу, становится громче, я понимаю, что могу только моргать, вглядываясь в темноту над головой. Меня охватывает озноб, не имеющий ничего общего со спертым воздухом этой могилы, и я чувствую, как стучат мои зубы. Несправедливо, что мое тело реагирует, но мозг словно скован и неспособен самостоятельно разблокировать какой-либо механизм.
Что-то надвигается.
Кто-то охотится за мной.
Здесь змея.
Она все ползет, и я чувствую ее у своей головы. Я не могу поднять подбородок, чтобы посмотреть вверх, да даже если бы и могла, в этом аду ничего не видно. По моей обнаженной руке скользят холодные чешуйки ее кожи, и я открываю рот, чтобы закричать.
Но вокруг тишина.
Холодное существо ползет по моим глазам, и я не могу дышать.
Я в ловушке внутри собственного тела.
Змея движется дальше, по моему носу.
Я абсолютно беспомощна. Я не могу ее сбросить.
Змея скользит по моей обнаженной груди, и слезы щиплют и давят на глаза. Тварь ползет по моему животу, её вес огромен, а тело такое длинное, что я чувствую, как все новые чешуйки тянутся от моего плеча, опускаются под глазом. По моим ребрам, брюшному прессу, затем еще ниже, к бедренным костям, и я…
— Кария.
Его голос зовет меня в темноте. Что-то невыносимо колет в уголке под глазом, боль ослепляет меня и, когда, поморгав, я открываю веки, то ничего не вижу. Я дрожу, по моей щеке текут слезы, причиняя жгучую боль под линией ресниц.
— Прекрати.
Вслед за хриплым голосом Саллена мне на запястья ложится рука и мгновенно прижимает их к кровати, вокруг сгущается бескрайняя тень.
У меня бешено колотится сердце, и я начинаю растерянно метаться, обливаясь холодным потом.
Мое дыхание громкое, хорошо различимое, ужасные звуки внутри темной могилы, и я не знаю, похоронены ли мы оба здесь, со змеей, что не так с моим глазом и почему Саллен Рул прижимает меня к… кровати.
Это, должно быть, кровать. Подо мной мягко, а до этого я лежала на чем-то более холодном и твердом.
Я снова моргаю, и в боковом поле зрения появляется размытое пятно. Это скорее ощущение, нежели образ, поскольку вокруг меня очень темно.
— Ш-ш-ш, — шепчет Саллен, его губы у меня на щеке, присутствие ближе. Он прижимается сердцем к моему сердцу. Лежит на мне.
Он давит на меня там, где была змея.
Я чувствую, как мой пульс учащается и бьется в унисон с пульсом Саллена, но биение его сердца медленнее. Меня обволакивает аромат потемневших роз и земли. Успокаивает меня. Я помню вино, то как Саллен проникал в меня пальцами, а затем сунул их мне в рот, как он кусал меня, как хотел, чтобы я испугалась.