Боярышня Евдокия 4 (СИ)

Евдокия воровато оглянулась, зашла и прикрыла за собой дверь. Перед ней был простор! Длинные скамьи вдоль стен и княжеское кресло на возвышении не в счёт.
Боярышня поставила сумку и, раскинув руки,поплыла лебёдушкой, быстро-быстро переступая мелкими шажками, представляя, что она на сцене. Улыбнулась, радуясь, что у неё здорово получается. Продолжая перебирать ногами, изобразила руками колыхание березовых веточек, добавила изящных движений кистями. Ей вспомнилась сказка про царевну-лягушку, которая поразила всех своим танцем, и Евдокия вообразила себя ею.
  
Конечно, озеро с лебедями она не могла наколдовать, но зато в будущем она видела немало народных танцев, которые моделировали талантливые хореографы. Места было достаточно, и вдохновленная Евдокия сменила шаг на кружение, чередуя плавное скольжение с красивыми наклонами, взмахами и вытягиванием ножки. Музыка в её голове звучала плавная и придуманный танец выходил таким же.
Чувствуя, что получается хорошо, она увлеклась и решила добавить прыжки на балетный манер. Вот тут вышло не очень, но ещё хуже оказалось, что попытку изобразить приму балерину видел князь.
— Интересно ты пляшешь, — незатейливо похвалил её Юрий Васильевич, входя в палаты.
Дуня растерялась. Давно её не заставали врасплох. В последний раз отец Варфоломей застукал за научно-просветительскими фокусами. А тут… она покраснела, представив, как потешно выглядела, пытаясь в своем платье изображать балерину.
И вроде бы не впервой ей людей смешить и сейчас самое время посмеяться над собою, но её охватил стыд. Не справляясь с собою, она закрыла лицо рукавом и отвернулась. Понимая, что продолжает позориться, изображая страуса, она метнулась к сумке, схватила её, и постаралась выбежать, но князь заступил ей дорогу.
— Извини, что напугал, — обеспокоенно и покаянно произнёс он.
Евдокия не поднимала глаз и прятала пунцовое лицо широким рукавом. Но в ответ князю кивнула, показывая, что услышала его. А он продолжал стоять, преграждая ей выход. Дуня сделала попытку обойти его, но князь шагнул в сторону, не давая ей уйти. Она возмущённо посмотрела на него, а Юрий Васильевич неожиданно подпрыгнул на одной ноге, пытаясь в полете стукнуть одну ногу о другую, как давеча скакала она. Потом ещё раз подпрыгнул, помогая себе руками.
— Трудно, — прокомментировал он свои прыжки, и Дуня расхохоталась : 
— Ой, княже! — всхлипнула она, смеясь. — Ну ладно я, но ты…
Он смотрел на неё и улыбался. Евдокия достала платочек, вытерла появившиеся от смеха слёзы, потом помахала им, остужая всё ещё красное лицо и выдохнула.
— Тихо как, — произнесла она, разбивая неловкое молчание.
— Тихо, — согласился князь, продолжая смотреть на неё с улыбкой. Евдокии почудилась нежность в его взгляде, и она вновь тепло ему улыбнулась.
— Я пойду? — спросила, запихивая платочек под украшенные вышивкой и каменьями наручи и чуть повторно не рассмеялась из-за дурацкой мысли обронить платок, как будто она на свидании.
Юрий Васильевич кивнул, но продолжил стоять столбом. Ей пришлось протиснуться, чтобы открыть дверь.
— Евдокия, подожди!
Она повернула к нему голову, не отпуская ручку двери и вопросительно посмотрела.
— Ты не сказала, что тут делала?
— Так Марфу искала, — пожала плечами боярышня, всё ещё пребывая в каком-то странном эмоционально-возвышенном состоянии. Пустые княжеские палаты навеяли что-то сказочное и никак не отпускали.
— Зачем?
Дуня чуть не ляпнула: «Чтобы спросить о Глафире»! Вовремя опомнилась и показала подбородком на сумку.
— Угостить её хотела.
Как только Евдокия сказала про угощение, сразу поняла, что лучше бы улыбалась и таинственно промолчала. Она уже приготовилась наплести что-нибудь про готовку, из-за которой сама искала Марфу, как Юрий Васильевич обиженно спросил:
— А меня что ж не угощаешь?
— Дык… — растерялась она и закрыла себе рот рукой, чтобы не ляпнуть чего ещё простонародного. — Княже, да разве богатыри вкушают сладости? — шутливо, спросила она.
— Ещё как! — поддержал он её шутливый тон.
— Тогда не побрезгуй… — начала говорить традиционное Евдокия, доставая кульки, но её прервали:
— Княже, там на Торговой площади какой-то старец воду мутит! Пророчит нам всем страшную погибель, потому что в Москве все во грехах погрязли.
— Какой старец? — опешил Юрий Васильевич. — Что за чушь? Какие грехи?
— Старец из святой обители, что в скрытом ото всех нечестивых граде находится. А грехи ясно какие! Москвичи живыми в небеса поднимаются, желая уподобить себя…
— Ты что такое говоришь? — князь с изумлением смотрел на возбуждённого гонца.
— Они там ещё людей режут, чтобы познать, каков человек внутри! — зло выкрикнул гонец, сверля князя непримиримым взглядом — и этот взгляд был страшнее его слов.
Юрий Васильевич схватил гонца за грудки. Дуня увидела, как на княжьей шее вздулись жилы. Он прорычал что-то вестнику в лицо, отшвырнул от себя, а сам бросился на выход.
— Божий старец правду глаголет! — заорал ему вослед гонец и неожиданно с ненавистью выпалил главные новости, да так, как будто обвинял своего князя :  — Московские колдуны уморили нашего владыко! Люди плачут, к справедливости взывают! 
Юрий Васильевич остановился, развернулся и медленно пошёл на гонца:
— Ты что несёшь?
— Правду! Нет больше нашего владыки Филиппа, — со слезами на глазах произнёс мужчина, прижимая шапку к груди.
Евдокия ахнула, закрыв ладошками рот. В голове у неё была только одна мысль: «Довёл себя Филипп своими веригами!» И словно в ответ ей прозвучало злобное:
— Весь народ поднялся, чтобы колдунью лютой смерти предали!
— Какую колдунью? — подозревая неладное, спросила Дуня.
— Ту, что втёрлась к нему в доверие и зелья подливала, — злобно прошипел гонец. — Это она целый выводок своих приспешников поселила в Москве! Она затуманила глаза владыке и на людей порчу наводила!
— Ты… — впал в бешенство князь и одним ударом свалил с ног обезумевшего мужчину, а он, валяясь на полу, продолжал бормотать, что людей спасать надо, а гнездо колдунов жечь, пока они не разошлись по всей Руси-матушке. А колдуны эти не только в Москве, они уже повсюду собираются и хотят учить друг друга…
Евдокия от потрясения не сразу поняла, что гонец не в себе. Зрачки его глаз были ненормально велики, в уголках губ появилась белая пенка, а ещё беспорядочно шевелящиеся пальцы в хватательных движениях. Ей сначала показалось, что он вот-вот за оружие схватится, но гонец делал это рефлекторно. Она повернулась к князю, чтобы сказать, что посланца опоили, а вместе с ним возможно и других, но князя уже след простыл.
Евдокия бросилась следом, оставляя гонца, принявшегося истово молиться перед иконой.
За выскочившим из дома князем выбежал его слуга и накинул ему на плечи шубу. Юрий Васильевич недовольно дёрнул плечом, и слуга подхватил шубу, скрываясь в доме. Пока выводили княжеского Буяна, вернулся слуга. В этот раз он помог облачиться князю в полушубок. Во дворе уже собрался отряд воинов и все вместе они выехали со двора.
Евдокия ничего этого не видела. Она побежала к себе одеваться, потом ждала сани, а после уже некуда было спешить. Дед прислал за ней Пахома и велел тихо сидеть у себя.
— Народ поднялся, — угрюмо пояснил ей воин.
— Против колдунов? — спросила она, исходя из слов гонца.
— Уже не поймешь, против кого, — буркнул Пахом. — Сначала колдунов изводить хотели, потом московского князя спасать, а теперь от Юрия Васильевича чего-то требовать думают. Все шалые. Как только кровь прольётся, то пойдут грабить иноземцев, а далее неизвестно, что будет.
  
— Пахомушка, а тот старик… ну помнишь, на рынке днём за мной следил?
— Не поймал я его, — сжимая кулаки, признался воин, — а он теперь народ мутит. Не простой это человек, Евдокия Вячеславна. Дед тебе не сказал, а он Силантия подло убил.
— Ох ты ж, — воскликнула она и посмотрела в сторону города. — Я чуяла, что здесь что-то плохое зреет, но не успела разобраться, — с досадой воскликнула боярышня.