Боярышня Евдокия 4 (СИ)

— Сама ты убогая, — простонала Оболенская и разрыдалась, отчего её лицо стало пунцовым.
— Ну чего ты… давай шапочку снимем, а то ты взопрела.
— Коса…
— Чего… — начала Дуня и только сейчас обратила внимание, что роскошная коса у Оболенской стала намного короче и вроде бы тоньше. Из-за того ли, что она расплелась и измочалилась или…
— Ох ты ж, муха-цокотуха! — ахнула Евдокия, поняв, в чём дело, а Еленка завыла, закрывая лицо ладонями. Её вой немедленно подхватили няньки, а Дуня засмеялась, но вскоре расплакалась от облегчения. Оболенская страдала из-за потери накладной косы. И признаться очень хорошего качества косы.
  
— Ну чего ты рыдаешь, дуреха, — едва справившись со своими эмоциями, Дуня начала успокаивать боярышню. — Жива, не покалечилась, так радуйся. А косу новую купишь.
— Ты не понимаешь, — взвыла девушка.
— Да куда уж мне, — хмыкнула Евдокия и со вздохом, ласково погладила Еленку по голове.
Какое-то время было потрачено на пожалеть и приголубить, потом Дуня щедро обмазала Еленку мазью от ушибов и напоила снотворным. На всё про всё ушел весь остаток дня.
Весь следующий день горожане приходили к княжьему двору, чтобы выразить своё восхищение первой «летчицей-испытателем». Ну, это так её прозвала Дуня, но все согласились, что Оболенская летела, обгоняя птиц.
Добросердечные дмитровцы приносили боярышне подарки, желая ей поскорее встать на ноги. Еленкины мамки преисполнились важности и ходили туда-сюда гордыми павлинихами, передавая добрые слова и дары.
Сама Оболенская расцветала на глазах и, несмотря на болящее от ушибов тело, лежать более не собиралась. Ей страстно хотелось явить себя народу. Евдокия не стала удерживать её и на следующий день Еленка торжественно вышла во двор.
Её мамки предупредили людей, что боярышня вскоре покажется, и сердобольные горожане дожидались её.
Оболенская пригласила Евдокию выйти вместе с ней во двор, чтобы та увидела её триумф. Дуне было интересно, и она не стала возражать. В конце концов княжий человек передал ей, что буер будет починен и возвращен ей. Скорее всего, это сделают во время Еленкиного явления себя народу.
Они вышли вдвоём, улыбаясь. Оболенская накрыла голову легким платом, края которого закрывали плечи, а сверху надела шапочку. Люди шумно приветствовали её, а после вереницей понесли новые подарки. Кто-то вручал мазь от всех болезней, кто-то горшочек с мёдом, кулёк с орешками, пироги, ленточку, бусы, гребешок… Дарили от души, кто чем был богат и считал хорошим подарком для девушки, но главное, что всем хотелось сделать приятное Еленке.
Дуня с удивлением посмотрела на подходящего Юряту, держащим в руке свой подарок. Во дворе как раз появился князь и княжьи слуги засуетились, выволакивая что-то на всеобщее обозрение. Получалось, что Юрята преподнесет свой дар не последним, а перед князем. Юрий Васильевич пока оставался в стороне и улыбался.
— Елена Ивановна, ты обронила, — неожиданно для Оболенской и для Дорониной произнёс Гусев. Еленка как раз бросила полный довольства взгляд на князя, удовлетворенная тем, что он видит, какое почтение ей оказывают люди. Потом посмотрела на своего очередного дарителя.
— Я говорю, ты обронила… — взволнованно повторил Юрята и протянул что-то завернутое в шелковый отрез.
Еленка приняла сверток, отрез ткани развернулся, являя народу выскользнувшую из руки девушки толстенную пшеничного цвета косу. Кто-то испугался и закричал, что это змея, но вскоре понял свою ошибку и засмеялся.
Побледневшая Оболенская не могла вымолвить ни слова, Дуня же надула щёки, но постеснялась сказать то, что было у неё на уме.
Из-за спин боярышень прошмыгнула женщина, подняла косу-девичью красу и быстро юркнула обратно. Народ ещё больше оживился, поскольку не все успели заметить, что преподнес воин и хотели знать в подробностях.
Юрята растерянно переминался перед Еленкой, поняв по её лицу, что не угодил. А боярышня свирепела, наливаясь благородной яростью, и только толчок сбоку не дал разгореться скандалу.
— Юрята, ты мешаешь князю слово молвить, — строго произнесла Дуня, побуждая его обернуться.
— Все потом, — шикнула она на Оболенскую, — потом возьмешь и выйдешь за этого олуха замуж.
— Я? — задохнулась Еленка. — За него?! — вновь налилась она дурниной. — Зачем?
— Чтобы всю жизнь припоминать и мучать, — еле сдерживая смех, ответила Евдокия.
— Я его изничтожу, — прошипела Оболенская.
— Всё потом, — в очередной раз пихнула она боярышню, — а сейчас мило улыбнись князю и народу.
— Надо мной все смеются, — дрожа от негодования, срывающимся голосом пожаловалась Еленка.
— И ты посмейся!
— Ты не понимаешь, — застонала она.
— Всё потом! — шикнула на неё Дуня и обе девушки уважительно посмотрели на подошедшего князя.
— Боярышня Елена, боярышня Евдокия, — с вежеством обратился он к ним, — я рад, что вы гостите у меня. Повеселили от души.
Дунина улыбка увяла, а Еленкина застыла :  комплимент у князя вышел так себе. Ему бы помолчать, но Юрия Васильевича распирало от новостей: 
— Весь город судачит о твоей решительности и многие хотят повторить твой успех, — князь посмотрел на Оболенскую, и та неуверенно улыбнулась. — Летучую ладейку я восстановил, — с довольством продолжил говорить князь, смотря теперь на Дуню, — и приглашаю проверить, как она вновь пойдет по льду.
Еленка отпрянула и если бы ее позади не поддержали женки, то кулем опала бы. Евдокия хотела сказать, что рада оказанной чести, но язык не повернулся. И все же она изобразила радость, хотя не могла отделаться от чувства, что видит перед собою не Юрия Васильевича, а его брата, хозяйственного Ивана Васильевича. Тот тоже умеет обращать чужую собственность в как бы свои дары, причем оставляя за собой право пользоваться ими. Вот и буераком он уже распоряжается, как своим.
Но делать нечего, все радостно загалдели, засобирались и поспешили к реке. Оболенская начала высказывать Дуне за Юряту, что, мол, это она подговорила своего сопровождающего вручить при всех косу и вообще, как он посмел!
— Да я сама в шоке! — отбивалась от неё Дуня. — И если на то пошло, то он больше твой, чем мой. За тобой ходит, наплевав на меня.
Мамки Оболенской согласно закивали и начали приводить примеры интереса Гусева. Еленка слушала, удивлялась и успокаивалась.
— Так он не со зла, а по недоумию? — заинтересованно глядя на переживающего Юряту, сделала вывод она.
— В точку, — облегченно ответила Дуня. — Ты поедешь на речку? Может, тут останешься?
— Поеду! Народ хочет меня видеть, — приосанилась Еленка.
— А, ну да, конечно.
Они разошлись, уводя за собой своих людей. Оболенская первая выехала со двора, за ней приготовилась выезжать Дуня. Она немного задержалась из-за замешкавшегося брата, но кто-то перекрыл дорогу.
— А ну отступи! — грозно крикнул выехавший вперед Гришаня. — Дай дорогу!
— Я тебе отступлю, стервец! — раздался родной сердитый голос. — А ну, вертай взад! И зови нашу козу-стрекозу!
  
Глава 22. 
 
— Деда? Деда! — сорвалась Дуня, и выпрыгнув из саней, побежала навстречу. — Ты как тут? Ой, мама? Что случилось? Почему вы тут?
Подбежавший Ванюшка чин чином раскланялся с дедом и матушкой, позволил себя поцеловать и быстро отступил, опасаясь, что кто-то из местных пацанов увидит, как его слюнявили. Ему сейчас больше всего на свете хотелось следовать за князем, но жизнь не справедлива. Поэтому он на всякий случай опустил голову и выставил сестру вперёд.
  
— Вот приехал узнать, что у тебя тут случилось? — сурово сдвинув брови, сообщил Еремей Профыч.
— Деда… — непонимающе протянула Дуня.
— Приезжаю, а в городе безлюдье! Ну, думаю, где все? А Милослава говорит, надо Дуняшу найти, там видно будет. И что я вижу?
— Что?
— Весь город тут! — стукнув кулаком об раскрытую ладонь, грозно воскликнул боярин.