Город из воды и песка (ЛП)

Может, была водка палёная? А кто её знает? Вот ведь в шайтан-магазине и то лучше оказалась. Правильно, Никитос, не доверяй ресторанчикам! Этому тебя ещё мамка с детства учила. Не знаешь разве, из чего и как там всё готовится? Как для себя? Хах! Ну-ну! Блажен, кто верует. Первым будет в очереди на унитаз.
В общем, воскресенье вышло вот вообще непутёвое. Войнов упился теперь уже воды, пытаясь вымыть из тела всю дрянь. Ещё часа три или четыре провалялся в каком-то парадоксальном жидком тумане, периодически поднимаясь, чтобы отлить. В телефон вообще не смотрел. Оставил его в другой комнате. Всё равно от Саши теперь ни ответа, ни привета, как будто и знакомы были едва, как будто и не было этих скольких там? Трёх сумасшедших недель. Будто не было всего этого невозможно Сашиного, невероятного, только его, чудесного, будоражащего, волшебного, предельно честного: «Никогда ни по кому не скучал так», «Я тоже люблю тебя», «Никита», «Никитушка», «Не хочу тебя потерять», «Милый». И не слышать не мог, не запомнить не мог! Сколько ещё это будет в нём? Растворённое, нежно хранимое, разбежавшееся тонко по телу по сети капилляров, по крови и с кровью, бьющееся под сердцем и в сердце, под клапанами, над клапанами, в предсердиях, в желудочках. Все Сашины «добрые утра» и «спокойные ночи», все его песни, клипы, книги, стихи, Верещагин, Кавафис и Вирджиния Вульф. Господи! Он же был его! Совсем вот вообще его! В их первую встречу. Его славным единственным нецелованным мальчиком. Его счастьем. Его даром божьим. И можно ли было это сыграть? Ни за что! Никогда! Вот только теперь Войнов чувствовал, что его поимели. И это ощущалось гадко и горько. Он по молодости, конечно, бывало, что вляпывался в не те ситуации, не в тех людей. Но каждый раз как-то везло, и бог его, дурака, миловал. А в этот раз — не проскочилось. Родители же не учат, что, если тебя хотят поиметь — не позволяй! Беги! Не из-за того, что плохие родители, а лишь потому, что сами из того же порочного круга; в своё время не могли, не знали, как выбраться. И вот что из поколения в поколение получается: терпи — пока терпелка не кончилась, терпи, и только когда сил не осталось — стреляй! Но уж так, чтоб наверняка, чтобы камня на камне, чтоб ни одной травинки, ни одного деревца, ничего не осталось — только выжженная земля, только сухой ветер, ненависть и беспощадное солнце.
  
Войнов чувствовал себя — хах! — шкуркой от авокадо. Будто его уже выскребли, прям до донышка, и даже порвали кожицу. Ещё только до помойки не донесли — просто не дошли руки. Так «замечательно» он, пожалуй, себя никогда в жизни не чувствовал. А завтра? Что будет в понедельник, он даже думать не мог. Никто не любит понедельники, поэтому ружьё и нагайка — правильный выбор.
* * *
Рабочий понедельник, на удивление, прошёл тихо. Без волнений и эксцессов. Уже в половине восьмого Войнов был свободен. Он сел в машину и поехал в гостиницу. Нервяка не было. Но и трепета тоже. Не отпускало какое-то предчувствие: хорошего ли, плохого ли — Войнов даже не пытался анализировать. Просто плыл по течению. Проживал время, минуту за минутой, понимая, всё равно случится — то, чему должно быть. Случится, как ни отдаляй, как ни убегай.
В номере (всё в том же, в триста четвёртом) было темно и прохладно. Постель аккуратно заправлена. Здесь они с Сашей первый раз встретились. Первый раз целовались. И сексом занимались тоже здесь — на безлико, по-гостиничному застеленной тёмно-синим покрывалом кровати. Здесь Саша говорил ему разное. То, от чего хотелось взмывать под потолок, словно на крыльях, и висеть там, завороженно взирая на них двоих, вросших друг в друга, переплетённых, сплавленных. И то, от чего хотелось никогда больше не открывать глаз, зашторить не только окна, но и уши, и сердце своё зашторить, занавесить всё наглухо и рыдать там, в этом непроницаемом коконе, пока не кончатся слёзы или пока не закончатся силы биться и всхлипывать.
В этот раз в номере Войнов просто опускается на кровать и ждёт — того, что произойдёт: хорошего ли, плохого ли. Остаётся лишь ждать. Десять минут, двадцать, полчаса — до стука в дверь, долгожданного и такого… страшного.
Войнов поднимается и открывает дверь. По правде сказать, он сначала надевает на глаза маску эту злоебучую, сразу же её снимает, с отвращением, но потом цепляет снова и открывает Саше всё-таки как полагается, в тёмную. Войнов слышит:
— Привет. Ты давно приехал?
Голос — словно Саша боится — чрезмерно натянутый, а оттого непривычно звонкий, не как Войнов привык: к низковатому, обволакивающему, мягкому.
Они перемещаются в спальню. Там Войнов тянется к губам — Саша позволяет себя целовать. Но поцелуй выходит каким-то смазанным, странным, не жарким, не требовательным, скорее вопросительным, невнятным. Войнову кажется этого мало. Раз уж и так ничего не понятно, надо целовать ещё — пока не станет понятно. Нужно добиться ясности, каких-то более чётких эмоций. Хотя бы. Иначе зачем они вообще тогда здесь сегодня встретились?
И после первого, в следующий Войнов целует Сашу гораздо сильнее. Он комкает пальцами на спине ниже лопаток какую-то Сашину одежду, опять вроде толстовку. Саша начинает нервничать, но ещё не пытается его остановить и не предпринимает попыток вырваться. Войнов не думает, не мечется, решает, что можно и дальше — он смещает руку на поясницу. И потом, не дав опомниться ни себе, ни Саше, накрывает и стискивает ладонью ягодицу. Саша дёргается:
— Никита, не надо! Не трогай! Не надо! Ты обещал! — как-то жалко, с надрывом, очень испуганно.
Но, кажется, Войнов от этого только заводится. Он сжимает Сашу снова и ещё исхитряется как-то другой рукой притиснуть Сашин член, схватить за промежность.
— Не смей! Слышишь, не смей! Не трогай! Пусти! — Саша вырывается с таким ужасом, почти в агонии, отталкивая его зло и остервенело, что Войнов отступает сразу же, оставляет его в покое.
Войнов слышит, как Саша дышит — шумно и загнанно, как будто реально боролся не несколько несчастных секунд, а хренову тучу времени бился за свою жизнь. А что он сделал ― всего-то оттолкнул уже знакомого ему любовника, с которым и целовался, и трахался, и столько раз играл в секс по телефону, что уже и пальцев на двух руках сосчитать не хватит.
Войнова накрывает такой щекочущей невозможной досадой, что он срывает с глаз чёртову маску, кидает её себе под ноги — и совсем ничего не видит первые несколько секунд, словно и правда ослеп. Потом постепенно различает комнату и предметы, что с ним рядом находятся, хотя вокруг по-прежнему темно, окна зашторены (Войнов сам ведь их занавешивал). Войнов на ощупь пробирается в другую комнату, которая вроде прихожей, так же на ощупь находит диванчик, опускается на него. Саша, по всей видимости, остаётся где-то в спальне, в другой комнате.
Войнова уже просто перемыкает, выбивает к херам разом все предохранители. Он орёт:
— Разве я когда-нибудь тебя трогал?! Я и так… никогда тебя не трогал! Я ни разу не залез тебе ни в трусы, ни под майку! Я держался! По рукам себя бил! Но, блядь, не сорвался! Ты же… ты можешь! Ты возбуждаешься и кончаешь! Всё у тебя работает! Так какого хера?! Ты мне не даёшь даже коснуться! Ты отталкиваешь меня, как будто я извращенец какой-то! Думаешь, это просто? Не сметь трогать парня, в которого до усрачки влюблён? Парня, который тебя трахает так фантастически, что ты думаешь, что он просто создан для тебя?! Если так бывает… Парня, который тебя облизывает с ног до головы! Который тебя крутит, вертит и складывает, как куклу! Которого ты хочешь до боли, до судорог! И хочешь только его одного! Которому позволяешь с собой делать всё что угодно. Я кто для тебя, Саш? Нет, ты просто скажи… Я не обижусь. Куда уж мне после всего того, во что ты меня превратил… Я для тебя тренажёр? Что?.. Поле для экспериментов? Если бы ты объяснил — ладно, я бы понял. И принял. Я же тебя люблю до безумия, Санька! Разве ты не знаешь? Неужели не чувствуешь?.. Я бы всё понял. Я бы принял. Любых твоих тараканов размером с бревно. Но ты не говоришь ничего. Как будто я для тебя пустой звук… Я для тебя никто, Сань? Не могу так больше. Честно. Вымотался. Я устал. Не могу так, Сань. Я не кукла. У меня тоже сердце есть. Хватит. Всё. Вот просто — хватит.