Частное расследование
— А-а-а! Вот откуда он знал свадебные разговоры наизусть!
— Конечно. Он не удержался, выпендрился перед вами, знаю. За это отругал его — еще тогда. А он мне: пусть подумает немного! Но это адова была работа, господа: ну никого не пропустить, а тут ведь родственники, сослуживцы, старые друзья… Вот только тут, на этом месте, я в полной мере оценил возможности и гибкость «Витамина Ю»!
— Так тут бы и отнять бы «Витамин С» у чекистов, разметать весь их отдел по Кочкам!
— Ну нет! Не так-то просто! Останутся ведь документы. Свидетельство о чуде — «Витамине С». Зачем? Не надо! Покружить, запутать их вконец. Вот папуас, представьте, получил ружье. Пять раз с ним поохотился. И осознал. А туг ружье украли. Эка жалость! Умру, но новое ружье достану! Верно ведь? А есть другое. Папуас достал ружье. Два раза выстрелил — отлично! Вот это да! А третий раз: бах в тигра! А упала теща. Четвертый: бух в слона, а вышло в ногу самому себе…
— Или руку, левую, по локоть…
— Да-да, вот именно! Так вот, когда такое, весьма хреновое, опасное ружье исчезнет, что скажет папуас? Да слава Богу! Черт с ним! Возьму-ка лук я, пусть не так он сильно бьет, но без сюрпризов. Мы, знаете, с Шабашиным учились…
— В одном классе.
— Да, знаете, вижу… Так вот: он специалист в разведке, право слово. Разведка — дело тонкое. И психология. Переиграть — не просто бить-крушить, милейший…
— Постойте-ка! — Турецкий вдруг вскочил. — Я понял все, но есть и неувязка! Откуда к Марине поступила информация, что Коленьку отец подушкой задушил, то есть вы и задушили — покойный А. Н. Грамов?
— Отвечу. Эта информация шла от меня. Я лично эту мысль спроецировал на нее.
— Но это неправда, зачем?
— Затем, чтоб вы немного встрепенулись! Чтоб взяли верный след… И чтобы сами, в качестве следователя, начали тревожить группу Невельского. Чтоб на себя немного силы отвлекли. Тем самым мне позволив чуть передохнуть. И вы, отдам вам должное, взялись, схватили этот след, и Ефимы-а на свадьбе вы прижали. Я тогда обрадовался. Но он вам «пулю» слил, наивную, дрянную… Я весь напрягся тогда, помню: ну же, ну же! Нет! Вы ее, дрожайший, съели, проглотили. И только уж потом, в декабре, когда это уже уплыло все и потеряло актуальность…
— Ах, черт возьми! — Турецкий был не на шутку раздосадован. — Меркулов-то в момент просек! Так и сказал тогда, в «Универсаме», время терпит… Теперь понятно, почему «время терпит»: оно уже упущено к тому моменту было!
— Конечно, Александр Борисович. Когда вы догадались, Невельского уже не было в живых, поди…
— Х-м… Стоп! — Турецкий вдруг вскочил: — А вы, а вы откуда знали, что Колю кто-то задушил подушкой?! Ведь вы-то сами влезли во всю эту историю одновременно со мной! Верно?!
— Верно. Но я, конечно, сам не знал, что Колю кто-то задушил подушкой, не знал я этого в вашем понимании, как следователь, что ли? Я этот факт, что называется, вычислил.
— С такой конкретикой, что «через два часа после смерти матери ребенка задушили подушкой». Через два часа!
— Да. Именно. С такой конкретикой. Тут в чем дело? Я прекрасно знал, что «Витамином С» Олю можно «убедить» вскрыть вены. Мальчика, ребенка — понимаете? Нельзя. Я это четко знал, как автор «Витамина С». И — тут внимание: я хорошо знал Коленьку. Его, скажу вам, и «Витамином Ю» не очень-то уложишь. Он очень своенравен, со стержнем мальчик. С гордостью скажу, в меня. Но факт был у меня — он умер. Удушение подушкой. Ну, стало быть его, наверно, кто-то задушил. Так? Так! Теперь вопрос — когда? Наверно, не при матери живой? Логично. По-видимому, после того как Оля вскрылась. Верно? Верно. А почему же так конкретно — через два часа? Отвечу: они пытались до конца, наверно, «уложить» его все тем же «Витамином С»… Резонно? Да, конечно. Старались до предела, до конца! И прекращать было нельзя: попробуй выключи тут психотрон: ребенок Сразу, как придет в себя, полгорода поднимет на ноги! Мать мертвая на кресле! Значит, выключать нельзя. А сколько он работать может — «Витамин С»? Дальше охлаждение вылетает. Мне это тоже было ясно. Отсюда вывод: мальчик был задушен кем-то часа так через два… На все вопросы я ответил?
— Нет. А в чем секрет архива?
— Насчет архива панику моя Софья подняла, я тут сам, в общем, ни при чем. Подыгрывал потом я, да. Но лично я насчет архива не волновался, ну ни грамма. В нем все закопано, конечно, да. Но ведь никто прочесть не сможет…
— Шифровка?
— Нет. Вернее, да и нет. Одновременно. Могу вам рассказать секрет, он даст вам ключ, но ничего не «проболтает». Все началось с того, что еще в детстве я заметил, что есть весьма известные произведения литературы, великие, сказал бы я, в которых нет ни смысла, не улыбайтесь, ни содержания… Рационально посмотреть на них — сущий бред. Ну, например, «Гамлет» Шекспира. Прочтите трезвыми глазами. Не пьеса — патология. А сотни лет живет. Но почему? А потому что в ней секрет: смысл этих произведений идет не через разум, не через чувство ритма, не через гармонию… Нет! Он идет помимо, сразу в подсознанье. И потому живет века на свете. Неясно? Есть сюжеты, которые идут сквозь тысячелетия, прилипнув просто к человечеству. Ну, мы опустим, детальность интересна лишь специалистам. А суть проста: есть сочинения, которые в совокупности дают некий ключ, ключ к подсознанию человека. В целом. Вне времени. И вне общественного строя. Я собирал всю жизнь эти ключи. И в этом смысл архива. Но Софья, потеряв меня, конечно, всполошилась: найдут и все поймут. Поймут, конечно. Но не они. И уж отнюдь не сразу.
— Но там же были и научные статьи?
— Конечно. А разве я сказал: одна литература? Нет, и наука тоже. Как выяснилось, например, после смерти Ландау, у него нет ни одной работы без существенных ошибок. А до сих пор: великий физик! А живопись? Оставим Шишкина в покое. Но Левитан, конечно, был художник, так? Да, Левитан, бесспорно! По самому строгому канону. И потому велик. А Гоген, Кандинский, Пикассо, Шагал? Они и рисо-вать-то не умели — маляры! Но человечество решило иначе, как мы знаем! Они ведь тоже велики! А почему? Нет, милый Саша, все это очень просто, но отнюдь не просто!
И тут Турецкого осенило…
— Жизнь прекрасна и удивительна! — с выражением произнес он.
Грамова просто как током ударило:
— Не смейте! Не смейте цитировать Маяковского!
— А что такое?
— Терпеть его не могу!
— Это вы мне его «запретили»?
— Я, конечно! Не чекисты же.
— Но почему же? Почему?
— Да потому что я целыми днями сижу у вас на хвосте, прослушиваю ваши беседы, голова в огне: как быстрее «Витамин Ю» на режим вывести, что там кагебешники сейчас, как же я жену-то упустил… Голова пухнет. Во рту сушь. На грани нервного срыва. Четверо суток не спал. Ползу на допинге. А вы мне — на! Маяковского! На! На! Еще на! Что оставалось? Только запретить вам, к чертовой матери! Я хоть и не «Витамин», но мне-то тоже некоторый комфорт необходим. Душевный, минимум. Чехова цитируйте— я только «за». А Маяковского — увольте!
— А если Настенька тогда упала бы с балкона?
— Да не упала бы. Она «летала» только в ваших мыслях. На самом деле ее в это время Марина в ванной причесывала. — Грамов язвительно хмыкнул. — Этот эпизод только ваш, так сказать… Никто его больше не видел.
— А как вы, кстати, вывезли Марину и Настеньку после землетрясения из Сиртака?
— А вместе с вами, на том же самолете. Начальство помните? С тремя гробами? Вот это мы и были. А они в гробах спали.
— В трех гробах?
— Нет, в двух. В третьем спал Иванников.
— А что вы сделали с ним потом?
— В Москве-то? А-а… Майора я ему присвоил. Посмертно.
— Ясно.
— Все?
— Нет. Деньги? Миллионы?
— Ну, это просто. Первый — это было вам на «свадьбу», так сказать. Ломал все голову, как вам его подкинуть. А тут вы сами наскочили точно. По адресу. Прямо к Сержу. Будто чувствовали.
— Но миллион…
— Для нас с Сергеем это не сказать, чтоб много, а во-вторых, и не без пользы: «смежникам» глаза припорошить: откуда деньги? За что? Кто дал? Для мельтешения в глазах. И для потери времени, конечно ими, а не нами. Время — деньги…