Частное расследование
Водила окончательно обалдел, но алчность победила, разумеется.
— Конечно, подожду: за тридцать-то! А ты один вернешься или с кем еще?
— Ты подожди — и сам увидишь.
— Заманчивое обещание, — протянул в явной задумчивости частник.
Он трусил столь очевидно, что Турецкий убедился окончательно, что он не «подстава» от «смежников». Поэтому он решил его задержать, чтобы на нем же и вернуться назад, так как отсутствовать дома долго, якобы прогуливая собаку перед сном, было крайне небезопасно.
Ну вот что, подвел итог разговору Турецкий. — Конечно, я вернусь один. Если увидишь, что я не один, можешь удрать — дал по газам, и привет: обиды не будет. А вот если ты просто так улизнешь, то я тебя, шестерка «ВАЗ» цвета «мокрый асфальт» 32–44 МОЖ, достану на краю земли. Понял?
Открыв рот, шофер наблюдал, как его пассажир вместе с собакой, почти без разбега, легко и свободно, как в кино, буквально перелетели через кладбищенскую ограду и скрылись в темноте среди могил.
Откуда ему было знать, что там, в глубине кладбища, Турецкий остановился и целых десять минут из отведенного им самим получаса пристально наблюдал за водителем: не поднесет ли тот ко рту руку, держащую микрофон портативного передатчика.
Но нет. Тот сидел как приклеенный, положив руки на руль и глядя перед собой.
Дерево, указанное в записке Марины, Турецкий вспомнил сразу. Рагдай мгновенно нашел точку, где было что-то, с его, собачьей точки зрения весьма и весьма интересное.
Турецкий копнул всего два раза, и вот на свет появился большой и толстый сверток, размерами не меньше кейса. Сверток был упакован в несколько полиэтиленовых пакетов — один в другом… Он был не легок и не тяжел: как сверток с тремя комплектами постельного белья из прачечной.
— Ну все, Рагдай, бежим назад.
У Турецкого оставалось еще семь минут, когда он и Рагдай подошли к кладбищенской ограде, где было уже настолько светло от уличных фонарей, что можно было рассмотреть содержимое свертка.
А сделать это стоило. Турецкий понимал прекрасно, что ситуация настолько напряженная, что сверток могут «выбить» в любой момент. Тогда он никогда не узнает, что в нем. Он чувствовал, что в свертке этом отнюдь не бабушкин браслет с рубином и бриллиантами… Он знал, что излишне перестраховывается, но «взбучка от Меркулова», полученная им в универсаме, была еще совсем свежа в памяти.
Укрывшись за деревом, он осторожно развернул сверток…
И ахнул — про себя.
Там были деньги, много денег, пачки совершенно новых сторублевок.
«Да тут под миллион, пожалуй», — подумал Турецкий, уже знавший, как выглядит «лимон» в натуре.
Он уже собрался запаковывать сверток, как вдруг внизу, под денежными пачками, заметил несколько листов.
Письмо!
«Милый Саша!
Оставляю тебе это на тот случай, если меня уже не будет в живых, а ты уцелеешь.
На тех листках, что приложены к моему письму, список архива моего отца. Этот список дала мне моя мать накануне самоубийства. Она мне сказала, что за архивом отца кто-то охотится. Сам архив (он в кабинете отца) — очень большой, его невозможно ни вынести незаметно из квартиры, ни спрятать куда-нибудь.
Помнишь, когда мы сидели в ресторане, ты просил меня вспомнить, за чем могли бы охотиться, что такое особенное знала Ольга или могла знать, из-за чего ее стали бы убивать. Я, конечно, хотела тебе сказать и тогда еще, но я в тебя влюбилась с первого взгляда, и мне очень не хотелось впутывать тебя в это дело. Пусть хоть ты останешься жив.
По той же самой причине я не сказала тебе еще одну вещь, может быть, самую главную. Призрак отца, являвшийся ко мне все это время, требовал в первую очередь уничтожить его архив.
То же самое он говорил и Оле и матери.
Но мать не решилась, конечно, уничтожить память об отце, плод всех его жизненных трудов. Конечно, и для Оли и для меня это было тоже немыслимым кощунством.
Милый Саша!
Ты стоишь и читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых, как нет папы, мамы, Оли, Коленьки. (Так хочется спросить: А Настенька жива? Но, понимаю, раз ты читаешь это письмо, то, значит, меня самой нет. И я не смогу услышать твоего земного ответа. А вместе с тем раз я уже умерла, то в этот момент я и так знаю все, что там происходит, у вас.)
Милый Саша, как я любила тебя!
Христом Богом молю тебя, заклинаю, родненький, уничтожь архив отца! Покоя нам не будет на том свете, пока ты, родной мой, не уничтожишь его. Ведь ты нашего папу не знал при жизни, и у тебя рука поднимется, не то что у нас дур слабовольных.
Ну вот и все! Помни, Сашенька, обо мне.
А если встретишь девушку хорошую или женщину, женись, конечно.
Как жаль, что у нас с тобой не было ребенка!
Совсем времени мало мне осталось — я почему-то чувствую это.
И мама чувствовала приближение конца, и Оля.
Прощай, мой хороший! Навеки прощай!
— Поехали. — Турецкий сел в машину.
— Со сверточком уже?
— Да вот, как видишь.
— Днем, что ль, белье у могилы забыл?
— Да. Именно.
— А на мясокомбинат чего сначала хотел ехать? Там тоже сверточек оставил?
— Да нет. Просто к кладбищу-то ночью везти боятся.
— А пистолет-то отчего у тебя с собой, а? Ведь я, брат, наблюдательный. В Афгане две зимы три лета отмотал.
— Это не пистолет, — ответил Турецкий и, достав свой «марголин», показал его водителю: — Это не пистолет, а микстура — лекарство. От любопытства очень помогает.
— Понятно, — кивнул тот, мгновенно подхватив тон. — Да я пока что и без пули засыпаю. И сплю — ну как убитый. Во сне — и то не разговариваю…
5
Председателю ЦККМБ РФ [1]
генералу армии
тов. В. А. Сомову
от начальника отдела «Т»
подполковника госбезопасности
Совершенно секретно Экз. № 1
б
Утром Турецкого разбудил Сережа:
— Вы извините, что я без звонка к вам, Александр Борисович. Но дело серьезное. — Сергей скорчил комическую рожу, давая понять, что тут кругом «жучки».
— Серьезное? Ну говори, говори. Слушаем тебя. — Турецкий специально подчеркнул слово «слушаем» и укоризненно кивнул, дескать, ляпнул, так теперь и выкручивайся.
Сережа надолго задумался, но все же решился:
— Ваша квартира, то есть не ваша, а та квартира, где А. Н. Грамов-то жил. Вы меня просили выяснить, как попасть в нее.
— Ну-ну. — Турецкий подмигнул Сергею и продолжил: — Так она теперь совсем другими людьми давно уже занята.
— А как вы узнали? — Сергей даже испугался. — А-а, вы туда ездили сами? — наконец осенило его. — А чего же меня попросили тогда? — обиделся он наконец.
— Нет, я не ездил туда, Сережа. Я даже адреса совсем не знаю. А просто, во-первых, мне всегда не везет, а во-вторых, это все было написано на твоей физиономии, как только ты вошел. Ничего удивительного. Ну, хорошо. Пора Рагдая вывести на улицу. Гляди, как крутится.
Выйдя на улицу, Турецкий сразу остановил жестом Сережу:
— Давай я тебе сам расскажу. Значит, так. Квартира Грамова была не приватизированная, ему до этого не было ни времени, ни дела. А как умерла жена Грамова, квартира еще месяц-другой находилась в опечатанном состоянии, а потом, так как она отошла в распоряжение Главмосгорсо, ее попытались освободить, в том смысле, что несколько раз рассылали повестки дочерям Грамова — Ольге Алексеевне Грамовой и Марине Алексеевне. Эти повестки не доходили до адресатов, хотя и посылались: любому могут показать квиточки, что повестки были высланы. Но остались безответными, так как наша почта работает из рук вон плохо, как, впрочем, и все остальное. Далее свершилось непредвиденное: квартиру обчистили.