Однажды в Лопушках (СИ)

Маруся же…
Васятка был рад, что она вернулась, а вот мамка, та только вздыхала. И Маруся тоже вздыхала. И все вокруг вздыхали, будто иного дела у них не было. Ну да и пускай…
Сбежала вон куда-то. А куда? Мамка тоже ушла. Сказала, что ненадолго, а уж сколько времени минуло, но нет никого. И жутковато в пустоте. Но Васятка не боится. Нисколько. Сидит от. Ждет.
…в окно стукнул камешек. Потом еще один, а потом к стеклу вовсе рука прижалась.
Тимохина.
Ну уж нет! Теперь Васятка Тимоху точно слушать не станет.
— Спишь? — Тимоха змеёю влез в открытое окно, едва не столкнув мамкин горшок. В горшке рос старый кактус, разлапистый и колючий, и мамка говорила, что когда-нибудь он зацветет. Но кактус цвести не спешил, зато охотно плодил деток: вытянутых и тоже сплошь колючками покрытых.
— Сплю, — соврал Васятка и к стене отвернулся для надежности.
— Ну и дурак.
— Сам дурак!
— Там дома сгорели!
— Знаю.
Васятка вновь повернулся, потому как разговаривать спиною было неудобно. Да и от Тимохи всякое пакости ждать можно. И еще подумалось, что зазря мамка окно не закрыла. Или это Маруся? Маруся давно уже, еще когда не уехала, частенько через окно сбегала, думая, что никто-то не узнает. Может, другой бы кто и не узнал, а вот мамка, та всегда ворчала.
И на Васятку.
А Васятка делал вид, что знать ничего не знает. Он ведь не предатель! И не был никогда.
— Я там был, — похвастал Тимоха.
— И что? Я тоже был.
С мамкой, которая за собой потянула, но велела не отходить.
— А феникса видел?
— Видел. И не раз. Я его даже кормил! Вот!
Правда, тот никакой благодарности к Васятке не исполнился и все норовил клюнуть, особенно, когда Васятка руки к хвосту потянул. Только погладить! От честное слово.
— Кто его не кормил, — фыркнул Тимоха. — А это видел?!
И достал из-за пазухи перо. Феникосово! Васятка это сразу понял. А кто бы не понял? Будто у какой иной птицы может подобное быть, чтобы тонкое, сплошь золотое и еще светилось в темноте! От этого пера в хате даже так ярко стало, что глаза заслезились.
— Откудова?
— Оттудова, — важно сказал Тимоха, устраиваясь на подоконнике.
— Дай глянуть! — Васятка руки протянул, но Тимоха только фигу скрутил.
— Дай на дай! — ответил он и перо укрыл. — Я, замежду прочим, знаешь, сколько лазал, пока отыскал?
— Сколько?
— Много! Феникс, как пожар тушит, завсегда перья роняет, — важно сказал он и живот погладил. — Сбрасывает избыток энергии. Мне папка говорил.
— Врешь ты все.
— Сходи проверь сам, — фыркнул Тимоха. — Если не веришь.
— Еще чего…
— Трусишь?
— Не трушу!
— Не трусишь. Просто ссышь. Маменькин сынок, — Тимоха сполз с подоконника. — Как знаешь… горело знатно, там не одно перо найдется… я от покопаюсь, а потом на аукцион кину. Знаешь, сколько срубить можно? На комп точно хватит! И папка ворчать не станет, а то вечно у него денег нет… у него и нет, зато у меня будут.
Он спрыгнул.
И до Васятки донеслось:
— А ты сиди дома, ссыкло мамкино…
И вот как после этого было усидеть-то? То есть сперва Васятка оскорбился. Потом… потом подумал и опять оскорбился. Был бы Тимоха тут, Васятка ему показал бы, что вовсе он не ссыкло. Но Тимохи не было, как и фениксова пера, которое ему досталось совсем уж не по-справедливости.
Феникса Васятка ведь кормил! И прошлым летом, и тут бы тоже, если бы не боялся, что клюнет. И выходит…
Он натянул штаны.
Прислушался.
В доме было тихо. Ни мамки, ни Маруси, которая бы точно не позволила уйти. Он даже выглянул осторожно, чтоб убедиться: вдруг да на кухне сидят? Но нет, и там было пусто и тихо.
И если…
Может, во дворе? Но тогда бы Тимоху почуяли. Стало быть, и вправду далеко пошли. А Васятку не взяли. Обидно, да… и Васятка вытащил старые сандали. Не босиком же бегать. Он бы и босиком мог, но не по пожарищу. Там, небось, еще горячо.
В окно он выполз ловчее Тимохи и, оказавшись в палисаднике, застыл. Вдруг да… но нет, ни мамкиного окрика, ни Марусиной руки, которая б вразумляющую затрещину отвесила, не случилось. И самой затрещины.
 
Васятка посмотрел на окно.
Если бы не перо… без пера бы он точно дома остался, а после уж подыскал случай, чтоб Тимохе морду начистить, а то тоже вздумал с обзываниями. Но перо… перо ведь всамделишнее! И взять его Тимохе неоткуда, кроме как с пожарища. Небось, в обыкновенном обличье и перья у феникса обыкновенные. А ему иные нужны.
Они же ж страсть до чего полезные.
И дорогие.
На комп точно хватило бы. Или даже на два, чтоб мамкин обновить, а то у ней ноут старый и Васятке к нему близко подходить неможно. Еще бы телик, чтоб как у Тимохи, на всю стену. Тимоха тогда бы унялся хвастать. И телефон новый. Новые. Для всех.
Васятка шмыгнул носом.
Нарушать маменькин запрет было страсть до чего боязно, но он бы… он бы купил. И заказал. И потом сюрпризом. Небось, мамка обрадовалась бы.
А он…
Он же ж не в лес! Он же ж на пожарище, а это деревня. В деревне, чай, безопасно. Что тут дурного случиться может? Тимоха бегает. И Васятке, стало быть, можно.
Он решился и нырнул в дыру. Как в дыру… так, досочка сдвигалась и можно было выползти, что Васятка и сделал. Он же ж юркий. И быстрый. До пожарища разом домчался, подивившись еще, что время позднее, а никто не спит. Вона, во всех окнах свет.
Как бы не увидел кто.
Мамке донесут.
Нет, она-то узнает все одно, да Васятка и сам сознается, он же ж не дурак. Но то потом, когда отыщет… а то и вовсе продавать не станет, перьями поделится. Да, так оно будет лучше всего.
От пожарищ тянуло жаром.
Васятка остановился.
Тут… как-то темно и жутко до жути. И нет никого. Даже Тимохи. Или… просто не видать? Он же ж перо нашел, стало быть, не так уж и печет. А почему нет никого? Перья — это же ж ценно… или не знают? Или, может, ждут, когда остынет? А поутряни туточки будет не протолкнуться от народу?
Тогда надобно спешить.
И Васятка нырнул за остатки ограды.
Огляделся.
Все одно жутко… вон, от дома пару стен осталось. И пышет от них так, что того и гляди вновь пламя займется. Но идти надо. Куда феникс садился? Или… он потом ронял, взлетаючи? И… сперва Васятка все по краю обойдет, приглянется, а там уж и решит, что делать.
Вот.
И пошел, ступая осторожно: двор-то заросший, этак и на гвоздь налетишь, или еще на что. Не… не понятно, как Тимоха отыскал перо. Или… оно же ж светится! Васятка даже ладонью по лбу хлопнул. Вот дурень-то! Не надо копать, надо приглядеться просто, не блеснет ли где искорка желтая.
Он и пригляделся.
И прищурился даже, чтоб сподручней гляделось. А оно и вправду блеснуло. Сперва Васятка даже пропустил, но вот снова будто засветилось что, правда, не подле дома, но и лучше оно, потому как к дому не подобраться, но чуть в стороночке. Может, ветром отнесло?
И…
Дома стояли на отшибе, за ними начинался еще не лес, но дичающие сады выбрались по-за ограду, выпустили поросль малины.
Но опять блеснуло!
И даже засияло!
На самой опушке.
Васятка замер и обернулся. Деревня… да рядом деревня! Вона, дома виднеются, и свет в окнах. И отчего-то близость что домов, что этого света, окончательно успокоила. Вправду, чего это он? Он же ж не ссыкло! И лес местный, он тихий… попробовал бы кто шалить, дядька Свят мигом успокоил бы.
А стало быть…
Васятка решительно перебрался через ограду, которая с этой стороны вовсе даже от пожара не пострадала.
Вот, теперь он видел и само перо. Упало в лопухи да скатилось под тугой зеленый лист. Близехонько, только руку протяни.
Ну дойди сперва.
Он дошел.
И наклонился. И даже взял в руки не без трепета: до того хрупким нежным казалось перо. Тронь такое и растает. Но нет, не растаяло, удержалось.
— Какая…
Васятка еще подумать успел, что попросит мамку не продавать. Что… небось, в доме оно пригодится! Если фениксово перо в доме держать, то пожар ему точно не грозит.