Однажды в Лопушках (СИ)

— А ты, стало быть, надежный? — и вновь же, странное дело, злости он не испытывал. Скорее удивление. Он ведь… он ведь ничего-то плохого ей не сделал.
А она убивать.
— Я никогда не называла себя твоим другом.
— Ага, невестой…
— Я предложила взять меня в жены? — чашку она держала осторожно, пусть бы даже была эта чашка из толстого стекла, такого, которое и нагревается не сразу. — Вы с отцом все решили, а меня поставили перед фактом, что ты на мне женишься. И вы объедините капиталы.
— И ты… обиделась?
— Нет, скорее решила, что это хорошая возможность.
— Убить?
— Получить свободу, — чай она понюхала. И Олег свой тоже. Травы. Вот какие — тут он не скажет. Интересно, а ведьмак должен разбираться в травах или не особо?
А если должен, то где этому учат?
И вообще…
…он наймет себе кого-нибудь. Велит Белову… хотя… нет, Белову, который спал с невестой Олега, он точно ничего приказывать не станет. И ладно бы, когда б о любви речь шла. Любовь Олег бы понял.
Теперь.
— Ты его любишь?
— Белова? — уточнила Инга. — Нет. И он меня не любит. Тоже использовал. У него есть женщина, к которой, как я думаю, он привязан. Она и ребенка родила, и второго ждет. Но насколько все серьезно — не скажу.
— Дети — это всегда серьезно.
Инга почему-то отвернулась. И губу закусила. Замолчала. Застыла этак, с чашкою, хоть ты портрет пиши. А ведь он собирался заказать. Свадебный. Даже с каким-то там известным малевальщиком договорился.
Белов договорился.
Олегу ведь самому не с руки.
— Ты зачем призналась? — спросил он.
— Сама не знаю. Наверное, потому что дура. Все бы могло получиться неплохо… мы бы поженились. Ты бы умер. Белов помог бы разобраться с… имуществом.
— Ага…
— И с отцом тоже. Он бы, конечно, попытался получить все, но вместе с Беловым я бы устояла.
— А потом избавилась бы и от Белова?
— Вероятнее всего, да. Или он от меня, — Инга осторожно отхлебнула и зажмурилась. — Несладкий… люблю несладкий. А в обществе неприлично отказываться от сахара. Знаешь, чем больше думаю, тем яснее понимаю, что роды я бы не пережила.
— Роды?
— Я беременна.
Наверное, нехорошо встречать подобную новость матом, но…
— Извини, — буркнул Олег и осушил кружку одним глотком. Горячий чай опалил горло и…
— Послушай, — Инга поглядела с жалостью. — Я… не собираюсь чего-то требовать. Мне не нужен брак с тобой. Он плохо закончится или для тебя, или для меня, или для нас обоих. Для ребенка тоже мало радости жить в семье, где родители друг друга ненавидят.
— Ну… я тебя не ненавижу.
— Я тебя тоже. Пока… на самом деле эта беременность все и изменила, — Инга свою чашку отставила. — От тебя мне нужно одно. Защита.
— От кого?
— От отца. Я хочу уехать. Но он не позволит. Он… сделает со мной то же, что сделал с мамой.
— Что?
— Убьет, — спокойно ответила Инга и откинулась на спинку стула.
А… а ведь она говорит уверенно. И, наверное, в этой беременности можно усомниться. Когда они там переспали? Еще ведь рано говорить? Или нет?
Проклятье.
И…
…не врет. Он вдруг ясно ощутил это, как и силу, окружавшую Ингу плотным облаком.
Выходит, она тоже…
…нет, сила какая-то… непонятная.
— Когда-то мы с мамой бежали. Я плохо помню детство. Помню большой дом и то, как в нем было страшно. Он издевался над ней. Бил. Грозил… и она не выдержала. Ушла. Потом мы жили у бабушки. Мама моей мамы. И там было хорошо.
Лицо её дрогнуло, а свет задрожал. И показалось, что он того и гляди погаснет.
— Правда, длилось это недолго. Он нас нашел. И забрал меня. Просто взял и забрал. Сказал, что если мама хочет, то может вернуться. Он, так и быть, примет её. Но я буду расти в его доме.
Старый знакомый был человеком жестким. Мог бы поступить подобным образом? Мог. А сам Олег? Ведь если подумать, вариант неплохой.
Инга родит ребенка.
Они с Ксенией воспитают. И наследник появится. И все-то проблемы решатся разом. Кроме Инги, но и с нею можно… договориться.
Или нет.
— Меня увезли силой. И я несколько раз пыталась бежать, но…
 
— А твоя мама?
— Вернулась. Правда, не прошло и полгода, как она умерла. Упала с лестницы… она никогда бы сама не упала, но меня отослали. В школу. И там, если подумать, было неплохо, только он понял и не позволил остаться. Всего-то год пробыла, и отец потребовал, чтобы я жила дома.
Она все-таки допила чай.
И продолжила.
— Он… рядом с ним я теряюсь совершенно. Нет, меня он не бьет. Больше не бьет. Есть кого, кроме меня. Держит рядом. Контролирует. Я… думала сбежать в брак, но ни один из потенциальных женихов его не устроил. А тебя он предложил сам. Подозреваю, отец тоже имеет планы на твое имущество.
Все, кажется, имеют планы на Олегово имущество.
— Он был в ярости, когда звонил. Поэтому постарайся выжить, — сказала Инга. — Тогда, возможно, и у меня получится.
— Значит, ты…
— Я уеду, Олег. Ребенок… захочешь участвовать в его воспитании… — она накрыла рукой живот. — В её воспитании…
— Дочка?
— Да.
— Ты…
— У моего рода есть свой дар, — а вот теперь, улыбнувшись, она показалась вдруг невообразимо прекрасной, будто сквозь привычные черты лица проступило иное, сокрытое внутри. — Это будет девочка… и ей повезет.
Инга замолчала.
— Да, — она сама же свое молчание нарушило. — Ей повезет быть любимой.
Сидеть было…
Беспокойно.
Я сидела. Вот честно сидела. Положила руки на колени, чтобы руки эти не потянулись куда-нибудь не туда. С руками оно часто бывает, только отвлечешься малость, а они уже что-то крутят, вертят, щупают.
Не хватало.
Но время тянулось.
И тянулось.
Что мед, такой полупрозрачный еще, но уже густеющий. И появилось чувство, что я увязну в этом меду. И останусь в палатке до конца дней своих.
Сердце забилось.
А еще я услышала плач. Детский такой. Тонкий. Надрывный…
Я вскочила. И заставила себя сесть. Спокойно, Маруся. Откуда здесь детям взяться? Неоткуда… и стало быть, что? Стало быть, морочат. Кто? Понятия не имею. Но бежать на этот плач не стоит. Не такая уж я дура, чтобы вот так воздействию поддаваться.
Или все-таки…
Тяжело слушать.
А плачут уже совсем рядом, будто невидимое это дитя подходит ближе и ближе.
И еще ближе.
И вот уже за тонкой тканью палатки я будто тень вижу. И от тени этой мне становится не по себе. А плач смолкает, сменяется сопением, таким сосредоточенным, что…
…где некромант?
Я, конечно, обещала его дождаться, но как-то это ожидание получается не совсем таким, как думалось.
Сопение исчезло. И раздалось с другой стороны. И… и оно, чем бы ни было, ходит вокруг! А внутрь забраться не может! Если бы могло, уже бы… а оно ходит и… и проверяет на прочность?
Точно.
Некромант должен был бы защитить свое жилище. Вот и защитил. А себя? А если то, что там… если оно… напало?
Я вскочила. И заставила себя сесть на место. Если и напало, то некроманты — это ведь не просто так… плох был бы некромант, который не смог бы справиться с мелкою нежитью. А он хороший.
И некромант.
И…
Сопение вновь стихло. Зато опять заплакали. Рядом где-то…
— Ишь ты, — раздался знакомый голос, и я выдохнула с немалым облегчением. Стало быть, живой! Если говорит. Мертвые-то, я помню, не способны к разговорам. — Откуда только взялся…
Потом полыхнуло силой.
И стало тихо.
— Марусь? — с опаской поинтересовался некромант, забираясь в палатку.
— Тут я, — я и руку подняла, будто на уроке сидела. — А ты?
— И я тут.
— А там?
— Плакуша была. Знаешь, что это?
— П-проходили, — я повела плечами. Как-то одно дело в учебнике читать о морочницах и плакушах, и совсем другое на собственной шкуре ощутить, что такое «низкочастотные звуки, оказывающие влияние на психику». То ли психика у меня слабовата для подобного, то ли… — Факультативно.