Однажды в Лопушках (СИ)

…а ведь дед давно уж ведет дела с горными кланами. И знакомствами оброс, связями. И может статься, что опасаться следует вовсе даже не тихого Синюхина, но вот этого ирбиса, настолько неподходящего на роль соглядатая, что это само по себе подозрительно.
— Порядок наведем, — поддержала Верещагина, разглядывая ногти. — В конце концов, нам тут несколько недель быть… нужно купить не только продукты.
— Пишите список.
— Я уж лучше сама, — она потерла пальчик и поморщилась. — Вряд ли вы сумеете найти здесь нужное… а сколько до Нижгорода?
— Часа полтора в одну сторону.
— Там, помнится, что-то было приличное из магазинов. Вы ведь не откажетесь меня сопроводить?
И уставилась на дядюшку так, что тот, кажется, растерялся.
— К сожалению…
— Я буду счастлив! — радостно воскликнул Синюхин, вскакивая.
— Вот и чудесно… а я по деревне прогуляюсь, — дядюшка хлопнул в ладоши. — Давненько не случалось бывать в местах подобных. Вы уж простите, Оленька, но магазины я с младенчества не люблю. Пугают они меня!
— Разве вас можно напугать? — деланно удивилась Верещагина.
— Естественно! Любой, самый бесстрашный мужчина, уж поверьте моему опыту, испытывает иррациональный ужас перед современными торговыми центрами. Они, если хотите, являются квинтессенцией мужского кошмара…
Николай покачал головой.
И отступил.
В конце концов… в конце концов, он не самодур. Люди здесь взрослые и… и ему тоже надо хорошенько подумать, что в городе прикупить.
Шкатулка, извлеченная тетушкой из тайника, была невелика и подозрений не внушала. То есть ни тебе черепов оскаленных, ни перекрещенных костей, ни символов разной степени зловещести.
Обыкновенная такая.
Не слишком большая, но и не сказать, чтобы маленькая.
— Открывай, не бойся, — тетушка присела рядом и смахнула травяную труху.
— Как… вообще…
Я провела пальцами по крышке.
Плоская. И украшена мозаикой. Цветы. Травы. Птички. Дерево откликается теплом и раздается едва слышный щелчок.
Выходит…
— На кровь да силу зачарована, — поясняет тетушка, правда, я бы не отказалась и от иных пояснений. И она поняла. Вздохнула. — Я сама узнала о том, лишь когда получила от матушки книги. И случилось это не так, чтобы давно. Ты ведь помнишь бабушку?
Я кивнула.
Она, конечно, умерла, когда мне было лет семь или восемь, но это уже приличный возраст, и потому бабушку Никанору я запомнила распрекрасно. И тот запах свежего молока, который привязался к её рукам, и сами эти руки, крупные да мягкие.
Платье из серого сукна.
Дорожку вышивки по подолу. И серые круги пялец, что зажимали лен. Голос тихий…
— Иголочка вверх, иголочка вниз. Смотри, запоминай… узор не суть важен, главное, что сама ты в этот узор вложить желаешь. Мысли твои, эмоции. Их и пришиваешь.
Бабушка изготавливала обереги, те самые, эффективность которых наукой не доказана, вот только ехали за ними со всей страны, да записывались наперед.
— Вот… я тогда-то не в самых лучших отношениях с матушкой была. Думала, что она не понимает. Все дети отчего-то думают, что родители их понять не способны. Особенно, когда дело любви касается.
Тетушка на неё похожа.
Тот же мягкий овал лица, те же крупные аккуратные черты.
И взгляд. И жесты. И…
А я выходит, не их гнезда.
— Еще мне всегда казалось несправедливым, что к сестрице моей Аленушке она иначе себя держала. С меня требовали, а ей дозволяли… и когда Аленушка заявила, будто в Москву учиться поедет, матушка лишь благословила её. А меня вот долго-долго отговаривала, что, мол, не надобна мне учеба.
— Обидно, — осторожно заметила я.
— А то… нет, не подумай, я Аленушку любила. Невозможно её было не любить. Она была яркая-яркая, что огонек… я же иная. Тогда-то и не задумывалась, отчего так.
Я все-таки откинула крышку, заглянув внутрь.
Черный бархат, тот самый, настоящий, который на старинных нарядах. И годы нисколько не повлияли на ткань. Но так заговоренная… она мягкая, шелковистая, так и хочется прикоснуться.
— Потом уж я поняла… там, в городе, мне было тяжко. Наши корни здесь. И только из упрямства держалась, не бросила. Все хотелось доказать, что и чего-то достойна, а не только того, чтобы быть сельской ведьмой.
 
Тетушка не торопила.
Я не торопилась.
Коснулась того, что лежало внутри. И камни полыхнули огненным цветом, признавая мое право их трогать.
— Потом… потом распределение и отработка. И любовь. Возможно, сложись все иначе, я бы и вовсе не вернулось, но… одно к одному.
— А мама?
— У неё все получалось легко. Дар был ярким… и мне бы тоже задуматься, откуда, но отца, так уж вышло, мы не знали, вот и решила, что она в него пошла.
Как и я.
Я вытянула браслет-змейку. Камни алые, камни прозрачные, что вода. Рубины? Алмазы? Оправа ледяная согревается моим теплом, а браслет обвивает руку, ластится, жалуясь, что давно-то о нем позабыли, что…
— Аленушка горела… и любовью тоже. Тот человек, которого она встретила, оказался не самым порядочным. Так она сказала. Замужем она никогда не была, да и имени мне, уж прости, не называла.
— То есть, про рано погибшего…
— Не говорить же ребенку, что отец его — сволочь, — резонно заметила тетушка. — Да и… тогда мне еще подумалось, что родовое проклятье виновато.
— Проклятье?
Еще и проклятье. Эк меня предки-то одарили. С обеих, стало быть, сторон. И запретный артефакт, и проклятье, и драгоценности вот, чую, тоже с подвохом.
— Никто-то из женщин нашей семьи счастлив в браке не был… да и вовсе в браке, сколь помню, не был.
Я раскрыла рот.
И закрыла.
Вместо этого вытащила серьги. Те же алые камни, вставленные в полукружья из алмазов.
— Ты поэтому дядьку Свята не подпускаешь?
— Не только. Но то тебя не касается, — строго сказала тетушка. — Что до прочего, то… со мною, видишь, приключилось то же, что с Аленушкой.
— А она… она и вправду умерла?
Нет, надо же уточнить на всякий случай, а то ведь с этими родовыми тайнами всякое случится может.
— И вправду, — тетушка отвернулась, скрывая слезы. А я сделала вид, будто бы не вижу их. — Я была рядом. Я…
— Что случилось?
— Толком не знаю, — призналась она. — Она позвонила мне, умоляя приехать. Поторапливала. Я и приехала, бросила все, примчалась, да… опоздала. В квартире Аленушки не было.
Она замолчала ненадолго.
— Там царил полнейший беспорядок. И пусть моя сестра не отличалась хозяйственностью, однако подобного она не допустила бы. Складывалось ощущение, что квартиру обыскивали и весьма тщательно. После выяснилось, что пропали некоторые вещи, в том числе документы. И следователь, который занялся этим делом, решил, что Аленушка сама сбежала. Ведь вещи-то исчезли личные.
Ожерелье походило на змею. Тонкое, в палец толщиной, оно было сделано как-то так хитро, что ни звенья, ни крепления между ними видны не были, и казалось, будто бы эта вот змея переливается, переползает с пальца на палец.
Только камни пылают ярко.
— Её и искать-то не хотели. И не стали бы, но… друг помог.
— Нашли?
— В больнице. Неизвестная. Поступила с травмой головы. Вероятно, стала жертвой ограбления. Она пробыла несколько дней в коме. Её пытались спасти. И врачи были хорошими, но… отек мозга, необратимые повреждения.
Слушать об этом было тяжело. Нет, я знала, что мать моя умерла, но вот знание это было абстрактным. А теперь вот конкретизировалось, выходит.
— Их искали? Тех, кто ограбил?
— Искали. И даже кого-то нашли, правда, тот человек до суда не дожил. Наркоман. И по показаниям его, он просто искал деньги на новую дозу. Аленушка же сопротивляться вздумала, вот он её и…
— Ты не веришь, — сказала я тихо.
— Нет.
— Почему?
Ожерелье переливалось. Лед и пламя. Несочетаемые стихии, как нам говорили, а тут вот они дополняли друг друга.
— Маруся, твоя мать была магом. И магом полной силы. Второй уровень. Как думаешь, если бы она и вправду решила сопротивляться, что бы случилось?