Однажды в Лопушках (СИ)
Главное, что магов Олег, выходит, не зря недолюбливал. Особенно дворян. Он добрался-таки до лежащего медведя, который не подавал признаков жизни, и поспешно затолкал куда-то под лапу Ксению. Она и пискнуть не успела. Инге тоже место нашлось, медведь-то был огромный. Только она, укрывшись, схватила Олега за руку.
— Он не справится!
Кто? А…
— Надо… помочь.
Взревел ветер.
Разве возможна буря в пещере? Выходит, что возможна. Стены вон белые, слюдяные стали. И пол. И, кажется, сам Олег. Лицо вон все закаменело. Он даже потрогал, убеждаясь, что кожу покрыл панцирь льда. Помочь…
— Надо… у меня сила есть. И у тебя… если не поможем…
…тьма пожрет бурю.
Тьмы вон много.
Тьма… она расползается гнилым пятном, портит такую красивую смертельную белизну.
— Как? — у Олега получилось перекричать рев ветра. И он захлебнулся кашлем. Кажется, даже если победит добро, хотя он не слишком понимал, что здесь можно считать добром, Олег не выживет.
И пускай.
Он согласен. Главное…
Он повернулся лицом к буре. И поднялся, опираясь на лобастую башку зверя. И… и руки вытянул. Сила? Жаль расставаться, но… глядишь, тот, другой, в жертву никого приносить не станет.
И вообще…
Олег сделал глубокий вдох. Не получилось из него ведьмака. И хрен бы с ним, да… выдох. Ветер воет. Тьма ползет. Буря… силу буре… вот так, вплетая по нитям, подкармливая с ладони. Ладони заледенели. И пальцы синюшные, смотреть страшно. Правда, еще страшнее смотреть туда, где тьма сражается со снегом. Так что… Олег просто покормит бурю.
На плечо легла узкая горячая ладонь.
— Ты… куда… вылезла…
Злости на этих баб не хватает. Сидела бы под медведем, глядишь…
— Не пыхти, Красноцветов, — ответила Инга. — Один не справишься. А вместе… она поможет. Ей… не нравится, когда вот так.
Кто?
А какая разница, главное, что в Олега хлынул поток горячей силы, текучей и… вода и пламень? Получается лавовый поток.
— Концентрируй и направляй!
Легко сказать. Он бы и готов, да не умеет. Его, между прочим, не учили и… сила собиралась внутри, под сердцем, огненным клубком, новорожденною бурей, которой надо дать окрепнуть. А получится ли? Получится, если Олег потерпит.
Он и терпит. Стиснул зубы. Держится. Не позволяет огню вырваться на волю. Вдох и выдох. Вдох… хрустит лед, а тьма подбирается ближе. И тот, уродливого вида старик, хохочет. Так заливисто, так…
Хрена ему…
Огненная буря раскрывает крылья, и Олег только и успевает, что крикнуть:
— Ложись.
А потом буря обретает собственную жизнь.
Глава 57 Где наступает время подвига
Детство — та чудесная пора, когда бежишь в кровать из туалета и радуешься, что тебя никто не съел.
Оленька едва успевала за мальчишкой. Нет уж, у нее собственных детей не будет. Они… непослушные. Юркие. Наглые. И еще с вечными соплями. И теперь вот, остановившись, Васятка прильнул к стене, уставился в дыру. И дыхание-то задержал.
А за стеной что-то происходило.
Что-то до крайности нехорошее. Оленька чувствовала. Она, может, и не слишком умная, зато вот чувствовала все распрекрасно! И то, нехорошее, оно угрожало храму.
Месту.
Оленька сделала глубокий вдох, чувствуя, как поднимается что-то изнутри, такое непонятное, дурное и даже пугающее. А потом сказала:
— Отойди-ка!
Может, секира изначально была предназначена совсем для иного, но стены она крушила преотличнейшим образом. Стоило ударить, и вот уже стена осыпалась. В лицо пахнуло сперва холодом, потом жаром, а потом…
Потом Оленька ощутила, как на плечи падает неимоверная тяжесть, и еще удивилась: потолок-то она не крушила. Потолок-то остался.
А следом за тяжестью вдруг стало спокойно.
Правильно.
И она легким танцующим шагом двинулась туда, где должна была быть — в эпицентр бури.
Я любила кино.
Боевики там. Все взрывается, падает, кипит. Огонь и лава. И… и ничего не понятно, что происходит. Вот и тут полное ощущение, что в боевик попала. Причем не лучшего качества.
Тьма.
И лед. Буря, что кипит вокруг нас, грозя поглотить. А потом утихает, теряя силы, чтобы уступить место иной, которая горячая. И вот уже заледеневшее лицо мое горит. А я… я просто стою.
Смотрю.
И ничего не понимаю.
Надо что-то делать. Помочь как-то… кому и как?
Я сунула руку в карман. Из-за него все! Из-за кровавого камушка, который… который способен… тьма в нем стучится, просится на волю. И сердце отвечает на этот стук. Оно то алым становится, то гаснет, то снова… ну же!
Я твоя хозяйка!
Я… приказываю…
Камень стал нагреваться. Я… приказываю! Я не умею приказывать. Да и по какому праву… кто я? Прапраправнучка Петра? Смешно, даже если так, то той крови во мне капля. Она уже давно размылась другой. И… и тогда мне только остается, что умереть.
Спокойно, Маруся.
Это… это не мои мысли.
Страхи мои, а мысли — нет. И давит на разум, рождает сомнения. Кто?
— Ты? — я поднесла камень к глазам. Он полыхал алым и черным, и, кажется, серым тоже. Он злился. Требовал свободы.
Её же мне обещал.
А еще власть. Невероятную власть над всем сущим. Ибо не было под солнцем мира яви твари такой, чья воля бы устояла перед тьмой первозданной.
Вот, в чем дело.
Он и вправду был жрецом, тот, кто сделал этот камень. Жрецом и отступником, который посмел взять то, что ему не принадлежит. Зачем он так поступил? Понятия не имею. Но теперь я видела истинную тьму, ту, что неподвластна воле человеческой.
Кровь?
Кровь ничто, а тьма вечна. Она была и будет. И не хватит у меня силы воли обуздать «Средоточие тьмы». Но вот…
— Помоги мне, — попросила я шепотом.
И Николаев не стал задавать вопросов. Просто вновь распахнулись за спиной крылья, и ледяные иглы ветра пронзили их, чтобы отступить.
Даже ветер чует родню.
А я… мне… надо только добраться до алтаря. Недалеко ведь, дюжина шагов, если не меньше…
Раз и два.
Старик оборачивается. Его лицо искажает гримаса гнева, напрочь стирая все-то человеческое, что было в этом лице.
Три.
Тьма, потрепанная льдом, встречает вал огня. И факелы слепнут, потому что в пещере становится светло, как днем.
Четыре.
Старик вытягивает руку. Кожа с лица его оползает, плавится жаром, а одежда вспыхивает. Защитные чары не способны устоять перед бурей.
Пять и шесть. Он не чувствует боли. Или превозмогает её? Не знаю… главное, что с плавящихся пальцев его стекает волна силы. И эта волна разрезает что свет, что лед, сплетшиеся в каком-то противоестественном союзе.
Семь.
Он идет ко мне.
Он тянет эти руки. И губы шевелятся. Я даже знаю, что он говорит:
— Дай…
Я держу камень обеими руками.
— Он не твой.
Меня не слышат. Или не понимают. Второе вернее. Но алтарь уже близко. И кровь на нем горит, такая яркая. Кровь не бывает настолько яркой. И мне даже кажется, что меня обманули.
Восемь.
Николай встает за моей спиной, преграждая путь старику. Только… тот сильнее. Много сильнее. И мне бы поспешить, но ноги, что ватные… я иду сквозь воду.
Сквозь силу, которая воде подобна.
Я…
Калина тянет руки навстречу. И в глазах её я вижу слезы. Что за… она никогда-то не плакала. А теперь вот-вот разрыдается. Это неправильно.
Девять.
Осыпается стена. Совершенно беззвучно. Или я просто утратила способность слышать? Возможно. Главное, что я вижу, как стена осыпается, а в пролом выходит… существо.
Еще одно.
Десять.
Оно движется легко, будто танцуя, и вот взлетает секира, катится по полу чья-то голова. Чья? Того существа, которое служило старику.
Не одно.
Воин танцует. И я любуюсь этим танцем. Красиво… и снова не понятно. Идти. Еще пара шагов. Алтарь совсем рядом. Он чистый. Всегда чистый, сколько бы крови не пролилось.