Запретное искушение (ЛП)
— Я совсем не умею готовить, — признаюсь я, забираясь на один из стульев и опершись локтями о подставку. — Конечно, я никогда не училась в приемной семье, мои приемные родители всегда хотели, чтобы я убиралась с кухни как можно быстрее и не путалась под ногами, или же заставляли меня выполнять слишком много других обязанностей по дому. И потом, конечно, жить с Виктором и Катериной…ну в общем в этом нет необходимости. Я думаю, Ханна тоже прогнала бы меня, если бы я когда-нибудь попыталась научиться. — Я краснею еще сильнее, немного смущенная признанием. — Полагаю, если я когда-нибудь начну встречаться с кем-то, мне придется научиться.
— Почему? — Макс смотрит на меня, нахмурившись. — Саша, любой мужчина, достойный тебя, сможет приготовить ужин для вас обоих. — Он берет лопаточку и переворачивает содержимое сковороды на ожидающую тарелку. — Учись, если хочешь, я был бы рад показать тебе, на самом деле, но только если ты хочешь, а не потому, что чувствуешь, что тебе это нужно для того, чтобы впечатлить парня. Мужчина, который требует, чтобы ты готовила и убирала, не стоит твоего времени. — Он подходит к столу, ставит передо мной тарелку. — Держи.
Я опускаю взгляд на тарелку. На ней ароматный омлет, несколько полосок бекона средней прожарки и горка нарезанных фруктов рядом с ним.
— Это определенно не похоже на слова избалованного сынка мафии, — поддразниваю я его, когда он возвращается к плите. — Трудно поверить, что ты вообще родился в такой семье.
— Хорошо, — говорит Макс, разбивая еще яиц на сковородку. — Ничто в моем детстве здесь не заставляло меня хотеть быть похожим на моего отца или моих братьев. Если уж на то пошло, мне просто было жаль свою мать и то, что она пережила.
Я с любопытством смотрю на него, откусывая кусочек бекона. Он размазывает яйца по сковороде, а затем наливает стакан сока из кувшина и протягивает его мне.
— Но ты работаешь на Виктора, — осторожно говорю я, когда он ставит стакан. — Так лучше?
— Я работаю на Виктора, потому что я у него в долгу. — Макс возвращается к плите, его голос ровный. — Не потому, что я хочу быть частью какой-либо мафии, Братвы или другой мафии, в качестве наследника или лакея.
Я на мгновение задумываюсь над этим, задумчиво пережевывая пищу. Большинство мужчин, выросших наследниками могущественной фамилии, даже будучи вторым сыном, не снизошли бы до того, чтобы работать под началом другого человека, как Макс работает на Виктора, выполняя его поручения в других семьях и время от времени ведя переговоры от его имени, приглаживая взъерошенные перья другим. О смирении Макса говорит то, что он не только осознает, чем обязан Виктору за предложенную защиту, но и не возмущается необходимостью доводить дело до конца.
Макс накладывает себе еду в тарелку и садится напротив меня за остров, поставив между нами кувшин с соком для доливки.
— Тогда какой ты хочешь видеть свою жизнь? — Я спрашиваю мягко, задаваясь вопросом, не слишком ли это личный вопрос, но как это может быть, когда мужчина, сидящий напротив меня, был буквально внутри меня? — Если ты не хочешь брать свою фамилию или работать в другой семье, и на самом деле тебе не суждено стать священником…
— Мне понравилось духовенство, — тихо говорит Макс, откусывая от своей еды и стараясь не встречаться со мной взглядом. — Я могу признать, что сначала мне не совсем понравилась эта идея, когда мой брат сбежал в Милан, а затем в Париж, подальше от влияния и досягаемости моего отца. Это звучало как другая клетка, больше ритуалов и правил, и я был обязан мужчинам старше меня, которые думали, что это означает, что у них есть власть надо мной. Конечно, я вырос в Церкви и никогда не чувствовал никакого призвания к ней или даже какой-либо сильной веры, которая заставила бы меня хотеть служить ей.
Он делает паузу, откусывая еще кусочек. Я бы хотела, чтобы он смотрел на меня, когда говорит, но, похоже, он не может этого сделать, как будто боится увидеть выражение моего лица… разочарование от того, что он не был рад уйти. Но, конечно, я уже знала это о нем.
— Все изменилось, как только я поступил в семинарию, — продолжает Макс. — На самом деле, почти сразу. Мне всегда нравилось учиться, так что занятия не доставляли никаких трудностей. Мне потребовалось больше времени, чтобы прийти в себя в аспекте веры, почувствовать какое-то реальное притяжение, выходящее за рамки обычных движений, но со временем я почувствовал и это. Было ли это результатом моего окружения или чем-то реальным… — он пожимает плечами. — Я не могу сказать. Но то, что я нашел в священстве, помимо каких-либо представлений о вере в богословие, было верой в человечество, в которое я и не подозревал, что могу верить.
Он прочищает горло, наконец поднимая взгляд, чтобы встретиться со мной взглядом.
— Я вырос с отцом, который изменял моей матери, в распавшемся браке, скрепленном семейными узами, в окружении преступников, которые убивали, пытали и манипулировали ради получения большего количества денег и власти. Я не видел в человечестве ничего, во что стоило бы верить. После того, как я ушел, я увидел людей с другой стороны. Вместо этого я увидел возможность помогать и исцелять, и я увидел в других хорошее, чего никогда раньше не видел. Это показало мне возможности для прощения, для счастья. — Макс поджимает губы, его мысли явно где-то далеко. — Я обрел покой вдали от насилия, богатства и власти. А потом меня снова втянули в это.
— Итак, если бы ты мог вернуться назад, ты бы сделал это. — Мое сердце сжимается от мысли, от осознания того, что здесь нет ничего, даже меня, что удержало бы Макса от возвращения к служению священником, если бы у него была такая возможность. Почему, я не знаю. Он ясно дал понять, что, какое бы желание он ни испытывал ко мне, он не намерен поддаваться ему снова.
Макс смотрит на меня, и я вижу, что он колеблется.
— Да, — говорит он наконец и опускает взгляд в свою тарелку.
Не позволяй этому ранить тебя, яростно говорю я себе, но ничего не могу с собой поделать. Это обжигает мне грудь, когда я смаргиваю слезы, возвращаясь к своей еде.
— Это восхитительно, — выдавливаю я, заставляя свои слова звучать ровно и спокойно, без эмоций, которые бурлят внутри меня. — И как ты научился готовить?
Макс смеется, немного смущенно.
— Какое-то время я пользовался службой доставки еды, — признается он. — Одна из тех вещей, когда тебе присылают предварительно нарезанные ингредиенты в пакетиках и очень подробный рецепт. Через некоторое время я собрал достаточно, чтобы начать работать самостоятельно. Теперь я просто готовлю для себя, когда могу. Конечно, мне все еще приходится время от времени баловать себя готовкой Ханны. Это намного превосходит мои возможности.
— Она действительно потрясающая, — соглашаюсь я, откусывая последний кусочек омлета с сырной начинкой. — Но это хорошая замена, пока мы не сможем вернуться домой.
— Кстати, о доме. — Макс отодвигает свой стул, берет мою тарелку и свою и относит их к раковине. — Позволь мне помыть посуду, и я возьму тебя с собой на экскурсию, которую обещал.
— Я могу помочь. — Я быстро встаю, присоединяясь к нему у раковины. Я тянусь за тарелкой, и он быстро выхватывает ее у меня из рук, его пальцы тепло касаются моих при этом. Он слегка поворачивается ко мне, близость означает, что мы соприкасаемся друг с другом, и я отпрыгиваю назад, как будто он обжег меня, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание.
— Просто посиди, — предостерегает Макс. — Ты все еще восстанавливаешься, а все, что я делаю, это загружаю посудомоечную машину…
Он делает шаг вперед, чтобы открыть ее, как раз в тот момент, когда я пытаюсь пройти мимо него, и мы врезаемся друг в друга. На краткий миг каждый из нас прикасается к другому, мои груди соприкасаются с его твердой грудью, бедра к бедрам, и, как будто он делает это не задумываясь, его руки опускаются на мои бедра, удерживая меня там на самую короткую секунду.
У меня мелькает безумная надежда, что он собирается притянуть меня ближе. Мое сердце бешено колотится в груди, кровь приливает к жилам и горячо приливает к коже, когда я смотрю в его карие глаза, зная, что мои собственные широко раскрыты. Я хочу прикоснуться к нему, поцеловать его, желание во мне подобно лесному пожару. Внезапно я отчетливо представляю, как он поднимает меня на столешницу и повторяет наши отчаянные поцелуи в своей ванной в тот день, когда он поцеловал меня в первый раз.