Загадочная пленница Карибов
Слезы снова подступили к ее глазам, и она выругала себя за бесконечное нытье. «Время плакать, — сказала она себе, — кончено раз и навсегда. Все будет хорошо!» Она выскользнула из своей каморки и занялась повседневной работой в «L’Escargot». Ахилл, хоть и был душкой, не терпел, когда работа, какой бы она ни была, стояла.
И только теперь, когда основные дела были закончены, она улучила минутку на то, что задумала еще ночью. Потихоньку, дюйм за дюймом, открывала она дверь. Сердце было готово выскочить из груди: если Витус еще там и заметит ее, она просто не знала, что и делать. Нет! Только не после такой ночи! Дверь предательски скрипнула, и Луиза затаила дыхание. Она быстро заглянула в щель. Слава Богу! Витуса не было. Проскользнув внутрь, она скинула свой кокон и натянула изрядно потертую одежду для верховой езды. Поверх снова обернулась в свою накидку. Бросив прощальный взгляд на свое убогое пристанище, она прикрыла дверь и, пройдя по извилинам «Улитки», покинула заведение Ахилла.
Как рыба, выброшенная на сушу, ловя ртом воздух, старая Мароу остановилась перед ступенькой у двери заднего входа в свою хижину. При ее комплекции каждый шажок, даже самый маленький, давался ей с мукой. Особенно если он вел наверх.
— Да, ходить мне с каждым разом все труднее, Каналья!
Роскошного оперенья трогон, который сидел у нее на плече, с клекотом перелетел на крышу.
— Ты славный мальчик, Каналья, только не в тебе дело, ах!
Ахая и охая целительница оторвала от земли свою слоновью ногу, но та не хотела подниматься больше чем на дюйм. Только после многочисленных попыток, помогая себе руками, Мароу смогла одолеть пологую ступеньку.
— Слава Господу и Деве Марии! Сделали!
Еще несколько тяжких, трудно преодолимых шажков, и Мароу, вся в липком поту, ухватилась за свое кресло у очага.
— Понять не могу, чего это я год от года все больше толстею, — бормотала она. — Уже целую вечность, можно сказать, ничего не ем, только пью. Да, пить мне надо много. И все равно, по-моему, отливаю больше, чем заливаю в себя…
Качая головой, она разглядывала железную посудину, которую только что опорожнила за домом и все еще держала в руках.
— С каждым разом эта штука наполняется все быстрее.
Она, пыхтя, засунула посудину под кресло, подняла подол своего платья и плюхнула непомерно пышный белый зад на дыру в седалище. Массивные ножки кресла жалобно скрипнули.
— Ну, слава Богу, села!
Каналья слетел к ней и снова пристроился на плече. Ну вот, все так, как и должно быть. В душе Мароу поселился покой, тело расслабилось, сердце уняло свой бешеный ритм.
Огонь в очаге согревал. Собственно, в это время года люди обычно не разжигают очаг, но ей все время было холодно. Может оттого, что она мало двигалась. Но она так любила покой! И удобство…
Целительница прекрасно понимала, что образ ее жизни никак не назовешь здоровым, но она сама его выбрала и не собиралась менять. Девчонкой она была стройна, как кипарис, и зарабатывала себе на хлеб тем, что бегала по Гаване на посылках. С утра до вечера на ногах. Как и весь город. Люди бежали на работу, бежали в конторы, по своим делам, бежали на рынок; мужчины бежали к женщинам, женщины бежали в церковь. Дети убегали, если натворили что-то, нищие бегали от двора ко двору, купцы гнались за деньгами. Все спешили, все суетились. Еще в те времена она мечтала о покое.
С годами ее дар целительницы все больше высвобождался из-под спуда, и это было очень кстати. Потому что теперь не она бегала по людям, а люди приходили к ней.
— По-моему, к нам кто-то спешит, Каналья, — сообщила она трогону. — Хоть мои глаза уже не так хорошо видят, но слух все еще острый. По шагам, это женщина, а судя по легкой поступи, очень молодая. Молодые женщины приходят либо из-за своих любовников, либо из-за гадости, уродующей их красоту, вроде бородавок или сыпи. А чаще из-за того и другого вместе. — Мароу шумно выпрямилась. — Ну посмотрим.
Шаги приближались, становились все нерешительнее и, наконец, остановились.
— Ну чего испугалась? Заходи! — крикнула целительница. — Мароу не кусается.
Старуха заколыхалась от собственной шутки, но ее смех быстро оборвался, потому что через порог хижины переступило странное, закутанное с ног до головы существо. Просторное темное одеяние оставляло лишь щелку для глаз.
Создание застыло, а потом изобразило нечто вроде поклона. Это дало Мароу возможность кое-что разглядеть. Перед ней стояла и впрямь очень молодая женщина, которая казалась совершенно здоровой. По крайней мере, ее движения не обнаруживали никаких физических изъянов. Может быть, у нее какой-то не слишком опасный недуг. Хорошо бы, потому что высокое медицинское искусство вроде диагностики или оперативного вмешательства не было ее коньком. За это она не бралась. Ее дар лежал в других сферах, сферах, не объяснимых научным знанием. Да, это было необъяснимо, каким образом ее дар заставлял людей так поверить в выздоровление, что они и в самом деле выздоравливали. Эта способность вместе с хорошей порцией понимания человеческой натуры и наблюдательностью принесла ей добрую славу, и не только в Гаване.
— Меня зовут Мароу, — приступила целительница. — А кто ты? И кто тебя ко мне послал?
— Buenos dias [94]. Меня никто не посылал.
Голос под накидкой звучал глухо. И все-таки Мароу сразу определила, что посетительница не была испанкой. И не португалкой — слишком сильный акцент. Может быть, француженкой? Нет, акцент был бы элегантнее. Скорее всего, англичанкой. Да, именно англичанкой.
— Франсиска Оэлос рассказывала, что благодаря твоей помощи она смогла забеременеть. Она так расхваливала твое искусство, что я подумала: может быть, и мне ты сможешь помочь.
— Да ну? Ты тоже хочешь забеременеть с моей помощью? Почему? Может, ты уже отчаялась? — Мароу снова заколыхалась от смеха.
— Нет-нет! — воскликнула незнакомка, которая была не кем иным, как Луизой, и замолчала.
— Ладно. Я просто пошутила.
Молодая женщина определенно уже познала мужчину, и он не был ее мужем. Может быть, даже и не любовником. По крайней мере, ребенка она явно не жаждет. Значит, ее заботы совсем другого рода. А это скрывающее все тело одеяние…
— Полагаю, все дело в… твоей коже?
— Откуда ты знаешь?
Мароу довольно хрюкнула:
— Я знаю больше других. Если бы это было не так, я не была бы целительницей.
— Да, дело в моей коже, — пролепетала Луиза. — И ты моя последняя надежда!
— Подойди ближе, я уже не так хорошо вижу. Не бойся. Думаешь, я не заметила, что ты не хочешь назвать мне свое имя? Да, имена — это шелуха. В счет идет то, что под ним прячется. И только это! Ладно, давай, подойди. Если кто и поможет тебе, так это я.
Луиза подпорхнула к ней. В свете очага Мароу увидела, что у девушки зеленые глаза в опушении густых золотистых ресниц.
— Если твое лицо так же красиво, как глаза на нем, то Бог многим одарил тебя с колыбели.
— Мое лицо не красиво. Оно уже давно безобразно.
Одним решительным движением Луиза сбросила накидку через голову.
Мароу лишилась дара речи.
Еще никогда она не видела ничего подобного. Лишь губы, нос и веки оказались нетронутыми, все остальное было покрыто иссиня-красными, большей частью водянистыми пустулами. Между ними не осталось и лоскутка чистой кожи. Гнойное высыпание простиралось до точеной шеи и, словно в насмешку, обрывалось резкой границей, уступая место нежной, безупречно белой, бархатистой коже.
Мароу собралась с духом. На ее морщинистом лице отчетливо проступало сочувствие.
— Болит?
— Да, страшно! — В голосе Луизы звучало отчаяние. — Словно огнем жжет. Недели через две-три подживает, а потом начинается снова. А боль не отпускает никогда. Как будто постоянно хлещут бичом.
— Понимаю. Твои страдания вдвойне тяжелы. Из физических мук произрастают душевные терзания. Скверная болезнь, очень скверная.