Непорочная пустота. Соскальзывая в небытие

Мелани впервые заметила Бейли, поняла, что та на нее смотрит, и наступил тот неловкий момент, когда обе они не знали, стоит им вновь притвориться, что они не видят друг друга, или объединить усилия. «А почему бы и нет». Бейли указала на свою скамейку, и Мелани подошла к ней.
Она была темноволосой; за прошедшие три года лицо ее сделалось суровым, почти ожесточенным… но Бейли думала, что понимает сжигающую Мелани нужду, и не осуждала ее. Если сегодня ночью Дрю не придет, она будет уверена, что на этом все закончится. Она сможет отпустить прошлое. А не приходить сюда год за годом в надежде на второй шанс. Но, как и говорил Трой, обстоятельства Мелани были куда сложнее.
— Даже в детстве я не могла понять, почему мы оставляем вещи, — сказала Мелани. — Оставляем вещи, а сами уходим. — Слово «вещи» она произносила так, словно оно означало что-то неприятное, например, «медицинские отходы». — Это мы должны здесь ждать. Но нет. Мы принимаем на веру, что бездушные предметы лучше нас справятся с тем, чтобы призвать людей, которых мы якобы любим.
Бейли никогда не смотрела на это с такой стороны — да и вообще, кто знает, на чем основывались такие старые традиции? Скорее всего, сто шестьдесят два года назад в здешних местах те, кто в октябре не тратил всякую секунду бодрствования на сбор урожая и подготовку к зиме, умирали от голода и холода задолго до весны.
Казалось, Мелани просто злится. У нее были хорошие причины, чтобы злиться.
— У тебя ведь нет детей? — спросила Бейли.
— Приводить детей в такой мир? Вот уж нет. Вот уж нет.
— Я просто хотела сказать, — продолжила Бейли, — что до определенного возраста дети видят душу во всем. Для них все в какой-то степени живое. Кто знает, может, им известно что-то такое, о чем все мы уже забыли? И, может, те, кто умер, это вспоминают. И счастливы видеть знакомую душу, которая… ну, не знаю… беззаветно их любила, например?
Мелани сидела, обдумывая ее слова. Что ж, она хотя бы не пережевывала их и не плевалась ими в лицо Бейли.
— Беззаветно, — тихо повторила Мелани. — Это ведь очень трудно.
Бейли поболтала стаканчиком и заглотила остывшее какао.
— Шоколад беззаветно любить легко. А вот все остальное…
Мелани легонько усмехнулась — быть может, просто из вежливости. И провалилась обратно в черную дыру.
— В тот день, когда она исчезла, мы с Анджи… мы жутко поругались. Наговорили друг другу ужасных вещей. В основном я. Я их наговорила. — Она склонила голову в молитве, не обращенной ни к кому, а потом резко ее вскинула. — Именно в этот день, представляешь? Именно в этот день.
Бейли хотелось что-то ей сказать, что угодно, те автоматически приходящие на ум слова, которые, как тебе кажется, еще никто и никогда не говорил. Но, разумеется, Мелани их уже слышала, слышала столько раз, что ее тошнило от этих слов, и тошнило от людей, которые продолжали изливать их на нее, точно обретенную мудрость.
Поэтому Бейли прикусила язык, положила руку на ладонь Мелани и держала там, пока та не кивнула; установившееся между ними понимание не нуждалось в словах, и Бейли почувствовала, что пора убирать руку. Мелани смотрела на пугало, и, если бы для этого достаточно было одного только желания, оно должно было бы немедля соскочить со своего креста и пуститься в пляс.
— А ведь мне это помогло. То, что ты сказала, — судя по голосу, это удивило и ее саму. — Правда помогло. Но знаешь что? Лишь одно может заставить меня почувствовать, будто я могу наконец оставить прошлое позади.
— Я знаю.
Мелани встала и поправила шарф.
— Удачи тебе сегодня ночью, — сказала она — редкое пожелание, которое могло сбыться двумя совершенно разными способами.
* * *
Настал вечер, и привел за собой ночь.
Улицы начали заполняться задолго до заката и уже не опустевали: люди занимали места с хорошим видом, чтобы не полагаться на чужие слова, передающиеся сквозь толпу. Казалось, будто каждый, кого Бейли видела днем, привел с собой пятерых, а то и десятерых человек, и все они сгрудились вокруг центра площади. Когда ее перестало хватать, опоздавшие начали заполонять улицы между низкими кирпичными зданиями городского центра.
 
Здесь точно были сотни людей. Тысячи? Возможно. Бейли ощущала спиной их напор, их взгляды и ожидания. А Коди? Он не обращал на это внимания. Как и его отец, он был способен не замечать того, чего ему не хотелось или не нужно было слышать.
Бейли склонилась к нему, вспомнив, как утром он собирался попросить Дрю, чтобы тот забрал его с собой.
— Ты придумал, что еще скажешь папе, если он придет?
Коди кивнул с таким грустным видом, какого не должно быть у шестилетнего мальчика.
— Ага.
— Не хочешь мне об этом рассказать? Поделиться со мной?
Коди подумал и покачал головой.
— Ну ладно.
Да, это было больно — ведь снова от нее закрылся, — но Бейли им гордилась. «Молодец, — подумала она. — Когда-когда, а в этот день точно нельзя доверять никому».
Они сидели у подножья креста — якобы привилегированная позиция — на одеяле, сложенном вчетверо, чтобы оно не занимало слишком много места и — менее эффективно — защищало их зады от холода влажной осенней земли. По обе стороны от них тесным рядком сидели другие осиротевшие. Кэндес Хьюи — ей точно было не меньше восьмидесяти — не сводила глаз с медали мужа. Для Ральстонов, Эллиса и Кристин, истинным севером был тот жалкий плюшевый мишка; судя по виду Кристин, она совсем недавно перестала плакать и готова была снова начать, если бы хоть капля дождя упала не так, как нужно. Были и другие, уже больше десятка, и все они сидели слишком близко к своим соперникам в этом тихом соревновании.
Коди час как вернулся из похода за сладостями; Бейли стащила с него костюм и натянула на него свежую одежду в школьном туалете. Возможно, он в этом не нуждался, но она все равно налила ему горячего шоколада из термоса, который наполнила в «Пляшущем бобе», чтобы хоть ненадолго оттянуть неизбежный гипогликемический обвал.
Она снова наклонилась к сыну.
— Ты ведь знаешь, что папа тебя очень любит. Если сегодня вернется не он, это ничего не изменит. Это не будет значить, что он тебя разлюбил. Ты же понимаешь?
— Наверное, — ответил он.
— Мы не знаем, как все устроено там, где он сейчас. Как они все решают. У нас есть свои правила, но мы не знаем, какие правила у них. Понимаешь?
Коди посмотрел на нее с внезапным подозрением.
— А почему мы не знаем? Почему никто не спросил?
Она моргнула; только ребенок может заставить тебя почувствовать себя настолько глупо.
— У кого?
— У мертвых людей, которые возвращались раньше. Если это столько раз бывало, почему никто не спросил, какие у них правила?
Хороший вопрос. Может, он уже был в списке того, о чем Коди хотел поговорить с Дрю, а может, добавился туда только сейчас.
— Не знаю, — сказала она. — Возможно, люди и хотят об этом спросить, но забывают, потому что слишком волнуются.
На невысокий подиум взошел мэр и, как свойственно мэрам, произнес слишком долгую речь. Толку в ней не было никакого. Господи боже, эта традиция существовала сто шестьдесят два года, и вряд ли кто-то из собравшихся нуждался в напоминании, что сегодня за ночь такая. Все это уже происходило задолго до мэра и с большой вероятностью будет происходить и после того, как он начнет наводить тоску на обитателей другой стороны.
Ночь полнилась шепотками сотен бесед — учитывая количество людей на площади, звук был довольно тихий. Настороженная и ожидающая, Бейли почувствовала, как ее пронзило током, когда что-то толкнулось в нее изнутри, а потом устыдилась, когда поняла, что это был всего лишь ее телефон с отключенным звуком и вибросигналом. Она достала его и увидела свежее сообщение от Троя:
«Ну как, началось?»
«Еще нет, — написала она. — Все тихо, как в могиле. Если не считать мэра Боба».
 «Мне показалось, что ветер поднялся».