Тот, кто держит за руку (СИ)
В руках Маттиаса — огромный букет цветов — белые розы — и он вручает мне их коленопреклоненно, словно я какая-нибудь заморская принцесса. Не могу удержаться от шаловливой улыбки: все-таки такие жесты моему мужу не свойственны и потому выглядит он… немного забавно. Комично — вот верное слово. Но я все равно благодарна ему за этот цветочный знак внимания, ведь букетов мне не дарили…. Дайте припомнить! Много-много лет. По крайней мере, таких восхитительных цветов это точно. Ради такого букета стоило попасть в аварию и пролежать в коме больше месяца. Если я и шучу, то только самую малость, честно.
Для самой прекрасной женщины в мире! — провозглашает Маттиас, вручая мне эти белые розы. Сколько их в этом букете, я боюсь даже спрашивать… Их много! И я просто утыкаюсь носом в его середину, вдыхая приятный нежный аромат, от которого на сердце становится светлее и радостнее.
Спасибо, дорогой, — шепчу я почему-то враз осипшим голосом, а это, должно быть, означает, что я тронута даже больше, чем сама полагала. — Цветы просто восхитительные…
Как и ты сама, — подмигивает мне Маттиас, распахивая передо мной дверцу белоснежного Мерседеса. — Прошу вас, моя королева, — он подает мне руку, — ваша карета подана.
Мелисса за моей спиной презрительно фыркает… Мне кажется или их отношения с отцом стали еще более натянутыми, чем прежде? Я оборачиваюсь и одариваю ее кособокой полуулыбкой, целью которой является усмирить это ее недовольное фырканье, но дочь явно не настроена быть милой. Ее взгляд — это снежная арктическая буря в самом ее эпицентре, и я даже ежусь, словно от холода.
Все хорошо? — спрашиваю ее, утопая лицом в розовом буйстве, словно какой-нибудь партизан-любитель. Да, именно партизан, ведь надо уже признать: вокруг меня что-то происходит, только я пока не понимаю что… да и не хочу понимать, наверное. Пока не хочу. Так и прячусь за… розовыми букетами!
Все просто прекрасно, — отзывается она саркастически. — А цветы, пап, действительно, просто восхитительные! Ты молодец.
Маттиас смущенно пожимает плечами и суетливо отворачивается, укладывая в багажник сумки с моими вещами.
Ну, пора прощаться, — говорю я Марте, крепко сжимая ее руку, — спасибо, что была так терпелива ко мне… Знаю, со мной было нелегко, но ты все выдержала и помогла мне встать на ноги… при чем в буквальном смысле этого слова, — улыбаюсь я медсестре. — Буду ждать тебя в гости… Не пропадай.
Не переживай, — вторит мне та с хитрым блеском в глазах, — нам предстоит еще много незабываемых встреч.
Ну да, доктор Хоффманн назначил мне целую плеяду различных восстановительных комплексов, начиная от физиотерапевта и заканчивая нейропсихологом с эрготерапевтом, так что скучать мне, как говорится, не придется.
И вот мы уже выезжаем с территории больницы, и привычные мне картины Нюрнберга проносятся передо мной разноцветным калейдоскопом, оглушая обилием красок, шума и суеты большого города. Мы стоим на светофоре около маленького театра «Соли и перца», когда я вдруг спрашиваю Маттиаса:
А чья это машина? Мелисса сказала, наш Форд не стоил тех денег, которые нужны были для его восстановления… Без машины нам будет туговато.
Маттиас увлеченно смотрит на дорогу: толи не знает, что ответить, толи слишком увлечен дорогой — мы как раз пересекаем трехполосную магистраль.
Это машина Марка, — наконец произносит Мелисса с заднего сиденья. — Он сам предложил нам ею воспользоваться.
Я издаю что-то вроде протяжного «а», и довольное лицо дочери в зеркале заднего вида так и сигналит мне в виде тревожной красной кнопки «Марк! Марк! Марк».
«Почему везде, везде куда бы я не посмотрела, всюду этот вездесущий Марк?»
У него красивая машина, — констатирую спокойным голосом, и спокойный он, скажу честно, только наружно — внутри я киплю вопросами подобно дремлющему вулкану, и однажды этот вулкан проснется, извергая потоки огнедышащей лавы. И боюсь, это может случиться уже очень и очень скоро!
Наша Риттеркохштрассе выглядит такой же, как и всегда: веселая ребятня гоняет мяч на лужайке за домом, а глазастая фрау Блюмен сидит на своем балконе в окружении бесчисленного числа кошек и зорко следит за озорниками — не прорвали бы мячом сетку у нее на балконе и не поспособствовали бы таким образом бегству ее питомцев, а вот и герр Ветке, надраивающий свой темно-синий «опель», отирая пот с морщинистого лба… Все как всегда — меня это радует.
Когда же мы подходим к подъезду, фрау Марле, соседка со второго этажа, кричит мне из окна своей квартиры:
Ханна, милочка, очень рада снова тебя видеть! Нам всем тебя очень не хватало.
Я приветливо машу ей рукой, недоумевая, как это прежде нелюдимая фрау Марле, и та прониклась симпатией к моей несчастной персоне. Чудеса да и только!
Мы переступаем порог нашей квартирки, и меня вдруг оглушают знакомые запахи: запахи ванильных ароматических палочек на холодильнике, разрезанной и забытой на столе дольки спелого апельсина с вкраплением разросшегося в лотке на окошке пучка ароматной петрушки, а еще еле слышный аромат акриловых красок, который до сих пор не выветрился, несмотря на долгое время моего творческого простоя. Но ярче всех густой, насыщенный аромат куриного бульона, который дерзко и даже упрямо щекочет мое обостренное обоняние. Этот аромат подобен захватчику, силой утвердившему свое превосходство на новом месте.
У, — удивленно тяну я носом, — у меня текут слюнки! Кто-то явно постарался к моему приходу.
Лицо Мелиссы так и искрится детским восторгом, так что не приходится сомневаться, кто устроил эту маленькую аппетитно-ароматическую какофонию. Я крепко сжимаю ее тонкие пальчики.
Подумала, ты устала от больничной готовки, так что, — девочка торжественно снимает крышку с кастрюли на плите, — супчик по домашнему бабушкиному рецепту. Прошу любить и жаловать!
Пахнет восхитительно! — мы с Мелиссой одновременно втягиваем яркий аромат домашнего супчика, а потом над ее плечом я вижу… — Мои картины! — восклицаю я, вытягиваясь в струнку со скоростью разжатой пружины. — Мои картины…
На стенах, вместо моих любимых репродукций Манэ и Ренуара, развешаны мои собственные картины, то есть мои собственные жалкие потуги на художественном поприще: все мои корабли с раздутыми парусами и чайки с распростертыми крыльями, а еще бескрайние зеленые поля под полупрозрачной дымкой утреннего тумана и даже портрет самой Мелиссы в годовалом возрасте, на котором она так похожа на своего отца.
Было настоящим преступлением позволять им пылиться на чердаке, — говорит мне моя повзрослевшая дочь. — Они все такие красивые. Позволь нам их оставить, ладно?
Я и представить себе не могла, что вид моих прежних работ на стенах собственной квартиры может настолько глубоко меня тронуть, но в глазах начинает щипать от подступивших к ним слез и я просто киваю головой, одобряя самодеятельность дочери.
Ну вот, — вваливается в квартиру Маттиас с моими сумками в руках, — теперь ты наконец-то дома. — Потом он тоже потягивает носом, подобно изголодавшемуся кролику, и добавляет: — Может уже попробуем дочкину стряпню, жена, пахнет уж очень аппетитно. Она сегодня с раннего утра у плиты стояла, — он бросает на Мелиссу быстрый, опасливый взгляд, — а мне скоро на работу бежать…