Буря кристаллов (СИ)

Тим выдохнул и всмотрелся в бесчувственного изоморфа. Показалось, что тот стал больше походить на спящего человека, а не на опрокинутую статую. Но жизненные показатели не менялись, плавали в тех же пределах. Ирт может прыгнуть в любой момент, придавить к ложементу. Что ж, пусть попробует.
— Мы с родителями и друзьями устроили пикничок прямо у воды под скальным навесом берега нашей Эльзигал. Кстати, самая глубокая река на Марсе. У нас на платформе собралось еще человек десять. Мамины и папины друзья, девчонка с этажа над нами, чьи родители работали на орбитальной вахте, и два моим приятеля. Мама тогда смеялась, пила вино. Ее глаза стали совсем лазоревыми. Легкий комбинезон облеплял длинное гибкое тело. Она всегда казалась мне удивительно красивой, а в этот день — особенно. И я решился спросить то, что все время откладывал. Попросил разрешения остаться в городе на зиму, сходить в поход под ледяные купола леса. Она сразу помрачнела, взгляд стал темным, напряженным. Почему-то посмотрела на отца. Словно о недопустимом просил он, а не я. Может потому, что он не разделял суеверных марсианских страхов перед зимой. Живописные рассказы отца были не последней причиной моей почти преступной просьбы. Над нашим импровизированным столом повисло напряжение. Продолжали щебетать только две подруги матери. Лежали, свесившись с края платформы, и наслаждались цветным калейдоскопом течения. Когда она сказала "нет", в короткое слово вместилось: никогда, ни при каких условиях, и только посмей еще раз заикнуться. Но я тут же заикнулся, потому что отчаянно хотел этого приключения и уже решил, что обязательно сделаю так, как мне хочется. Моя просьба стала концом нашего участия в празднике. Отец оставил платформу компании, дожидавшейся вечернего свечения реки, а сам отправился с нами домой навстречу затяжному семейному скандалу. Договориться с мамой не получилось, даже отцу пришлось сдаться. Ее упрямство отдавало безумием. А я злился и еще больше укреплялся в решимости, сделать все, как хочу. Пусть один, пусть без помощи родителей.
Сейчас Тим отчетливо понимал, что марсианские суеверия появились не на пустом месте. В первую сотню лет после террафомирования экология планеты вела себя нестабильно. Прогностические модели развития жизнеформ на Марсе срабатывали процентов на тридцать. Земляне сами не понимали, что сотворили. Колонизаторы сталкивались с совершенно неожиданными угрозами. Но жить в вечном напряжении, в скафандре и при оружии тяжело. Стали строить обширные закрытые пространства. Там, где на Земле человек обходился обычной квартирой, на красной планете имел десятки разнообразных комнат, с семейными банями, бассейнами, гигантскими парками. Только так получалось жить и не чувствовать себя запечатанным, как на станции. Наслаждаться движением, природой, простором и не выходить к безумству флоры и фауны молодого атмосферного Марса. Появилась мода строить огромные дома в различных климатических зонах и перемещаться из одних апартаментов в другие, убегая от холода. Да и согревать города из сросшихся дворцов в минус семьдесят по Цельсию — недешево. Со временем экология Марса стала стабильной и прогнозируемой, но привычка переезжать из одного необъятного дома в другой и иметь их десяток на семью стала частью культуры.
— В общем я решил, что сбегу от родителей перед отъездом. А мама переживет. К тому же со мой собирался мой приятель Валя. Твердил, что родители его отпустили. Врал, как выяснилось. Мама чувствовала мой настрой и неотрывно следила. Почти не оставляла одного, находила любые предлоги. Смешные хитрости. Мы вместе проектировали минизоокапсулу — задание по биологии, обсуждали, чем займемся после переезда. Я участвовал на автомате. Разум словно сузился до иглы с единственной мыслью на острие — ускользнуть. Полное походное снаряжение было готово и спрятано в озерцо с лилиями на пятом уровне нашего жилого монолита. В день "Поющей реки" мы должны были уехать, и мама не хотела никаких праздников. Но я уперся, сказал, что раз она лишила меня зимы, то не должна лишать симбикравов. Их едет ловить весь класс. Она знала, что я обожаю этих тварей и класс есть класс. Поэтому нехотя отпустила. Я рванул на рыбную ловлю, а по дороге выудил снарягу. Можно было сбежать уже в тот момент, но хотелось повеселиться с приятелями. Тьма народу собралась носиться на баунсерах над руслом. На Марсе клаудджампинга нет, и до полета на Землю даже не видел кучевых облаков. Иногда проплывают крошечные облачные кораблики, да и то чудо — все задирают головы к небу. Но вдоль реки влажность такая, что легко оттолкнуться и прыгать. Обычно это скучное занятие, но на закате осени самое веселье. Рыба нажирается до отвала слетевшихся цветов, дуреет, начинает выпрыгивать из воды и петь. Поэтому день и называется — днем поющей реки. Затея в том, чтобы поймать рыбу руками. Особенно увлекательно ловить симбикравов. Они большие и многоцветные. Будто раскрасил какой-то мастер геометрической татуировки и для каждого ромбика или овала выбрал свой цвет. Симбикрав вылетает высоко, но, если попытаться схватить его руками в полете или просто напугать резким движением, он рассыплется на множество мелких рыбешек. Как цветным фонтаном брызгает в стороны. Каждая рыбешка определенной формы и цвета. По-настоящему круто оказаться прямо под симбикравом у самой воды. И не испугать ни единым движением. А когда он, напевшись, летит вниз, поймать точно в центр водяного сачка. Тогда эта зверушка достанется целиком и можно наблюдать за трансформациями, устраивать разные экспериментов. Впрочем, тебе ли не знать?
 
Тим замолчал, поразившись мгновенно всплывшей в мозгу ассоциацией. Про увлекательные трансформации и эксперименты с частями тела. Чем он сам отличался от изоморфа, когда погружал пойманную рыбину в короткий анабиоз, удалял один из фрагментов-рыбок, а потом наблюдал. Рыбки перемещались, сращивая потерю, меняя зеленую фигурку на синюю, но в какой-то момент на теле симбикрава оставалась невосполнимая вмятина. Тим в конце концов возвращал обратно то, что забрал. Симбикрав становился целым, значит, с ним все было в порядке. Вот и Тим целый после экспериментов Ирта, только не в порядке.
В тот день он от души покувыркался над руслом реки, разноцветной, расписанной росчерками пожухшей желтизны, темного багрянца, усеянной пятнами потускневшего аквамарина. Три пойманных симбикрава Тим отдал Анастазии, самой красивой девчонке в их классе, и решил, что пора уходить. Запихнул интерком как можно глубже в скальную расщелину, чтобы не отследили, подвесил на спину снаряжение. А потом, отталкиваясь от водяных брызг и раззявленных в песне рыбьих ртов, побежал вниз по течению, удаляясь от города. Впереди широким рукавом разворачивался лесной массив и над мощными скальными берегами высокомерно поднимались вершины дендритов.
— Знаешь, — Тим снова обратился к молчаливому собеседнику, — в тот день я был горд собой примерно также, как в первый раз на орбите Орфорта. Ступил на путь, который выбрал, не остановился из-за чьих-то требований, и повернуть назад уже не выйдет. Я никогда не отказывался от задуманного, если все для себя решил.
Тим снова положил руку на грудь Ирта. Бессмысленно искать стук человеческого сердца. Ладонь поползла выше, к мощной шее. Там кожа на ощупь совсем как у людей, только прохладная, с едва прощупываемыми неровными бугорками. Он наклонился к неподвижному лицу, борясь с мучительным, ломающим его желанием вжаться в распростёртое тело, чтобы получить боль и наркотик.
— Если бы я спасся в тот день на Орфорте, пусть только с частью команды. Даже если бы погиб Рей, но я бы спасся, а не превратился в Чагу. То пожалел бы о том, что вовремя не остановился? Что принес столько жертв, ради будущих открытий? Или сказал себе, что они оправданы? Я не знаю ответа. И это самое страшное.
Тим наклонился ниже, к открытому над спутанными волосами уху Ирта, сглотнул колючий комок.
— Боюсь, не пожалел бы. Не усомнился бы, что есть нечто превыше свободы, выбранного пути и поставленной цели.