Изгоняющий бесов. Трилогия (СИ)
Кстати, да, людям сегодня было о чём поговорить, потому что слева и справа от святого старца плечом к плечу стояли двое эсэсовцев в рогатых шлемах, в форме Великой Отечественной, со шмайсерами на груди. Плюс стройный, подтянутый офицер в новенькой шинели и фуражке вермахта.
Вот, значит, кто сегодня черти, ну-ну…
— Чё такое от творится-то, ась?
— Поди, от кино снимают.
— А чё-то камер-то и не видать. Когда у нас от в коровнике начальство дойку снимает, так от Зинку-то с грудями завсегда вперёд ставят, под камеру.
— А милиция-то знает? Хотя чё ей до нас, той милиции.
— Все они полицаи! Сталина на них нет…
— Ох ты ж, бабы, чё ж не сказали от, чё и нас снимать-то будут, я б хоть накрасилась, носик припудрила.
— Когда ты налижешься, так от, поди, и краситься не надо — нос красный, щёки бордовые, мешки под глазами фиолетовые. Анджолина Джоли!
Я молча протиснулся меж балаболящих местных жителей, на ходу выхватывая револьвер.
— Ахтунг, ахтунг! — с характерным немецким акцентом вдруг раздалось над площадью. — Этот человек есть партизанен. Сейчас ми будем его немножко вешать.
Толпа замерла в любопытстве. Черти (а я видел их реальные рыла) выставили вперёд автоматы, и главный, то есть самый высокий, сделал шаг вперёд, явно работая на публику. На крепкой шее отца Пафнутия заботливо подтянули петлю.
— За все преступлений против законной германской власти великого фюрера, за убийство немецких зольдатен, за помощь партизанен этот человек будет…
— Не будет, — громко объявил я, протискиваясь в первые ряды.
— О, глянь, бабы, монашек пришёл, — облегчённо выдохнул кто-то.
— Да, чернецы, они, говорят, безбашенные.
— Небось от хочет на первые кадры-то попасть, мешает от добрым людям киношку-то досматривать.
— Всем есть закрить рот! — рявкнул офицер, медленно доставая из кобуры парабеллум. — Ты есть кто, молодой партизанен?
— Так это ж Федька-монах, — заботливо влезла с пояснениями какая-то поддатая тётка в пуховом платке. — Он от у отца Пафнутия при храме-то служит, и у него же дома живёт. Дурачок от, но опасный. Вы от бы его к себе в Германию-то забрали, в какой ни есть концлагерь, а то он от наших девок нос от воротит. Тьфу, стыдоба же, ась?!
Батюшка только ухмыльнулся в бороду, а немцы развернули в мою сторону стволы автоматов.
— Ти есть один, партизанен-монах Фиедька?
— Гав, — материализовался у моего колена чёрный пёс в телогрейке и ушанке с красноармейской звездой. Глаза Гесса горели жёлтым огнём, а губы нервно подёргивались над белоснежными клыками.
— Доберман? — не поверил глазам офицер и даже надел на нос пенсне. — О майн либен гот, то есть отличний доберман, майн шёнес тьир![10] Я, я! Фиедька, где ти украль этот редкий немецкий псина?
— От псины слышу, — ни капли не смущаясь, отрезал Гесс. — Отпусти батюшку, а не то я тебя так кусь, что матушкой станешь!
— Доберман взять живим, пастора вешать, молодой чёрний партизанен расстрелять, — подумав, прокашлялся офицер, но я выстрелил первым.
В одно короткое движение, не целясь, не согнув колена, я нажал на спусковой крючок, ещё даже не выпрямив руку. Пуля перебила верёвку над головой отца Пафнутия.
— Гесс, кусь их, — рявкнул я, пользуясь шоком общего замешательства.
Мой пёс на секунду присел для прыжка, но…
Но, прежде чем он сделал хоть один шаг, сзади, со стороны занесённой снегом дороги, раздался визг тормозов и старенький уазик с колёсами, обмотанными цепями, высадил на обочину высокую девушку в ярком лыжном комбинезоне и со столь же модной спортивной сумкой через плечо.
Машина тут же рванула в сторону сельсовета, или, как сейчас принято говорить, «мэрии», а девушка без особого пиетета протиснулась через ряды зрителей, обратившись напрямую к отцу Пафнутию:
— Дед, это чё за хурма?
— Вешают, окаянные, — с показным смирением ответил он, демонстрируя петлю и обрывок верёвки.
— Опять бесы?
— Нет, внученька, это от черти.
— Вечно у тебя одно и то же. — Покачав головой, незнакомка засучила рукава. — Хоть раз бы сказал, типа эльфы пришли или инопланетяне какие-нибудь.
— Фройляйн тоже есть партизанен? — очнулся эсэсовец.
— Нет, я его внучка из Питера.
— Ми вас тоже будем немножко вешать, — посовещавшись, решили немцы.
— А фреска не треснет?
Почему-то именно этот вполне себе невинный вопрос вдруг наэлектризовал толпу.
— Бабы, чё ж от творится-то? Внучка от к деду из городу приехала, а её тут же от и в партизаны записали. Неудобно как-то…
— Ещё и вешать, поди, начнут.
— От тока не в мою смену! Не держите меня-а, мужики-и…
Для движухи не хватало, так сказать, последней капли.
И тут Гесс гавкнул! Громко и мощно, словно гром небесный. Ну вот и всё…
— А-а-а! Бей фашистских оккупа-анто-ов! — в голос, заполошно, тоненько взвыла бабка Маня, раскрывая на груди пальто, а там тельняшка. Народ дрогнул.
Люди собрались, выдохнули, сдвинули брови, сжали кулаки. Скрюченный радикулитом дедушка-гармонист растянул трёхрядку.
— «Встава-ай, страна огромная-а! — взлетело над головами. — Встава-ай на смертный бой!»
— Ми есть стрелятн, паф-паф, — без особой уверенности в голосе предупредил офицер.
Мгновением позже ему по каске прилетел чей-то валенок, и началось…
Доберман в длинном прыжке, под два метра вверх, чёрной молнией в телогрейке сбил с табуретки отца Пафнутия. Очень удачно сбил, в высоченный сугроб, так что батюшку мы сразу потеряли. И надолго, кстати. Хотя тапки остались стоять на табурете.
Я же вступил врукопашную с одним из чертей. Как оказалось, почти ежедневные занятия боксом и борьбой с Анчуткой всё-таки дали результат, мы колотили друг дружку, но никто не мог взять верх. Меня это даже веселило, а вот чёрта в форме ваффен СС уже трясло от обиды и ярости. Они не привыкли, что люди могут им противостоять. Так на тебе, гад!
Краем глаза отметил, что незнакомая девушка отважно сцепилась со вторым солдатом, судя по всему, она знала дзюдо. Хотя в снегу это всегда проблемно, но зато более тяжёлый чёрт никак не мог её завалить, а вот сам падал уже раз шесть. И всё на голову.
— «Не смеют крылья-а чёрные, — расхристанная гармонь рвала русские сердца, — над ро-одиной летать!»
— «Поля-а её просторные-е…» — невольно вспомнил я, не отвлекаясь от драки.
— «Не смеет враг топтать!» — хором поддержала отважная толпа русских баб, под руководством нашего добермана захлестнув немецкого офицера. Стрелять он не рискнул: как бы ни были злы черти, но убивать людей просто так они тоже не смеют — тут запросто можно нарваться на мгновенный ответ ангельского спецназа. Это я со слов нашего безрогого брюнета знаю, хоть сам таких не видел.
В общем, в тот морозный день согрелись все, все отвели душу и почесали кулаки. Оказалось, что жители Архангелогородской области до сих пор не разучились выворачивать доски из заборов, бить ведром по голове, махать лопатой, визжать в ухо и закапывать врага в снегу. Наверное, в одиночку ни я, ни девушка, ни мой доберман не смогли бы одолеть чёрта, но если, как говорится, навалиться всем селом, то вполне и даже запросто.
— «Пусть ярость благородна-а-я вскипа-ает, — грозно неслось над площадью, — как волна-а! Идёт война народная-а…»
…За околицей, посреди истоптанного в грязь поля, стояли три снежные бабы, для крепости облитые водой и мгновенно заледеневшие на морозе. Внутри каждой находилось по одному избитому фашисту, каски были нахлобучены сверху… Глаза вопиют о милосердии, а из-под морковкиных носов выбегают тонкие струйки пара. Значит, всё-таки дышат.
Извлечённый за ноги отец Пафнутий сначала долго плевался снегом, потом ругался матом, потом низко поклонился всем в пояс, попросил прощения и благословил, а бабку Маню даже обнял при всех. Народ расходился неспешно, с песнями и впечатлениями. Как я уже, кажется, говорил, с развлечениями у нас на селе негусто, а тут почти праздник…