Последний негодник

Тамсин пребывала в весьма расстроенных чувствах. Она не желала принимать приданое. А еще она не хотела никого обидеть. Берти переживал за нее, как за себя самого. Он не мог и словом заикнуться о собственном будущем, потому что это будет выглядеть, словно он принимает чью-то сторону.
– По тому, как они спорят, – заметил он, – они не успокоятся до Судного дня. А между тем из Франции вот-вот возвратятся бабуля с Абонвилем, и они захотят, чтобы мы жили там.
  
– Я понимаю, что это граничит с неблагодарностью, – сказала Тамсин, – но все более притягательным начинает казаться тайное бегство в Шотландию.
– Нам и не нужно так поступать, – произнес Берти заговорщеским голосом. – В Лондоне и десяти минут не пройдешь, как наткнешься на какую-нибудь церковь. А там где церковь, там и священник.
Она подняла карие глазищи и взглянула на него.
– Мы же им сказали, что собирались на прогулку, – напомнила она.
Берти похлопал по груди:
– Я достал лицензию.
Он носил ее с собой с тех пор, как Дейн вручил ему эту бумагу несколько дней назад. Учитывая, что важные документу стремятся то и дело куда-то теряться – на десятилетия – в некоторых семьях, Берти решил, что лучше всего вот этот документ держать при себе все время.
– Я захвачу шляпку, – сказала Тамсин.
Это заняло лишь секунду. Мгновением позже они отправились в Сент-Джеймскую церковь на Пиккадили. Им требовалось только пройти короткий путь через Сент-Джеймс-сквер и прошагать по Йорк-стрит, в конце которой и возвышалась эта церковь.
Берти и Тамсин почти свернули на Йорк-стрит, как в то же самое время на площадь оттуда вывернул хорошо одетый мужчина среднего возраста и в очках.
Он остановился, как вкопанный, и Тамсин тоже.
– Папа! – крикнула она.
– Тэм! – мужчина распахнул объятия.
Суженая оставила Берти и кинулась к отцу.
– А что я говорил, – воскликнул Берти. – Клянусь Юпитером.
Как только схлынули первые порывы чувств, как Берти потащил их на Йорк-стрит, чтобы не привлекать внимания в Эйнсвуд-Хаузе.
– Мы старались по-быстрому надеть оковы, – объяснял он мистеру Придо. – Прежде чем нас потеряют. Я с ней не убегаю, ничего такого. – Он предъявил в виде доказательства лицензию. Пока мистер Придо внимательно читал документ, Берти добавил: – Вы же не собираетесь поднять суматоху, надеюсь. Все решено, как я вам и писал, и с ней все хорошо, я могу о ней позаботиться. Нам ничего не нужно – только ваше благословение было бы неплохим делом, если вы сумеете справиться с ним, но мы и без него сделаем, что должны.
К этому моменту Тамсин отлепилась от отца и уцепилась за руку Берти.
– Ты не изменишь его решение или мое, папа, я не вернусь к маме.
Ее родитель вернул лицензию Берти.
– Никоим образом не стал бы, – заверил он. – Твоя матушка не послала мне ни словечка, когда ты сбежала. Я узнал лишь неделю назад. И был в Плимуте, готовый отправиться в Америку разыскивать тебя, когда наконец-то до меня дошло письмо от сэра Бертрама. Она ждала знака Всевышнего, прежде чем решилась переслать его моему секретарю. – Он снял очки, протер стекла носовым платком, затем снова надел их. – Ну, и скверно же я приглядывал за тобой, весьма скверно, Там. Я полагаю, этот молодой парень справится с этим гораздо лучше, верно?
– О, неважно, ты так великодушен, что меня гложет совесть, папа, – произнесла Тамсин. – Я не ставлю тебе в укор, что ты сбежал от мамы, когда сама я сделала то же самое. Раз уж я потрудилась уйти от нее, то я буду так поступать и впредь денно и нощно. – Она протянула руку отцу. – Пойдем с нами, проводи невесту к алтарю.
Она подхватила одной рукой под локоть отца, другой Берти, и все они отправились к церкви.
Прогулка была весьма короткой, но Берти и тут умудрился успеть многое передумать. Когда они дошли до церкви, он вымолвил:
– Знаешь, мне кажется, не похоже, что кто-то будет спорить с папочкой невесты, если он говорит, что церковь прекрасно подходит и ему и такого рода свадьбе, и неважны эти причудливые убранства. Что, если мы попросим их всех – имею в виду их, которые в Эйнсвуд-Хвузе – присоединиться? Ты хотела бы иметь на свадьбе герцогиню Э., я знаю, захотела бы, Тамсин, и только и думаешь, что Лиззи и Эм не довелось увидеть, как Эйнсвуд надел оковы. – Он скривился. – Меня беспокоит, что они разочаруются.
Его суженая обратила на него свой взор, ее глаза засияли.
– Ты самый лучший, самый добрый мужчина на свете, Берти Трент, – произнесла она. – Ты думаешь обо всех. – Она повернулась к отцу. – Ты видишь, папа? Ты видишь, как мне повезло?
– Конечно, вижу, – подтвердил ее отец, пока Берти заливался ярким румянцем. – Надеюсь, твой кавалер уступит мне честь написать приглашение твоим друзьям.
Тут же приглашение должным образом было составлено, и ризничий отнес его в Эйнсвуд-Хауз.
Не прошло и четверти часа, как гости толпой ввалились в церковь. Никто ни с кем не спорил, хотя несколько человек плакали, как и положено особам женского пола. А Сьюзен, в чью способность выражать нежные чувства не входили слезы, пыталась подбодрить всех тем, что облизывала им руки и время от времени радостно возвещала «Гав!»
Священник, привыкший к причудам господ, радостно протиснулся сквозь толпу, и венчание, если ему и не хватало роскоши, определенной высокими требованиями пэров королевства, все же бесспорно прошло успешно, сделав всех присутствующих на церемонии счастливыми, а более всего из-за принесенных клятв, а это ведь все, что имело главное значение в подобном деле.
После церемонии мистер Придо пригласил все общество переместиться в отель «Палтни», где он остановился, чтобы «чуточку освежиться».
Вскоре стало совершенно ясно, от кого Тамсин унаследовала свою деловитость, потому что весьма быстро последовало объявление, что собран (и когда только успели?) и подан крайне роскошный свадебный завтрак.
Не прошло много времени, как Берти осенило, что деловитость – это не все, что унаследовала его молодая жена.
Мистер Придо сделал новобрачным «маленький подарок» в виде анфилады комнат, искусно предупредив всеобщий спор, где же им провести их брачную ночь.
«Палтни» представлял из себя изящно обставленное, очень дорогое заведение. А выше означенные комнаты являли собой ряд обширных апартаментов, обычно державшихся на случай посещения особ королевской крови.
Даже Берти, который не мог сосчитать фунты, шиллинги и пенсы без того, чтобы не заработать сильнейшую головную боль, не составило труда додуматься, что у его тестя, должно быть, деньгами набиты карманы.
Лишь только слуги закончили суету, в которой и нужды-то не было, и удалились, как Берти повернулся к новобрачной.
– Послушай, душечка, – мягко произнес он, – может, ты забыла упомянуть, что твой папочка богат, как Крез.
Она порозовела, потупилась и прикусила губу.
– Ой, да будет тебе, – успокоил он. – Я знаю, у тебя, должно быть, имелась важная причина, и ты не слишком стесняешься, чтобы сказать мне? Я знаю, что тебя не беспокоит, не охотник ли я за приданым. Даже если б захотел им стать, моя черепная коробка не так устроена. Я с трудом понимаю, что сказать девице, когда она мне нравится, не говоря уж о том, чтобы сказать что-то, притворяясь, что она нравится, когда этого и в помине нет, а нравятся если только ее деньги. Все, что у меня на уме, то и на языке, в общем-то, и ты знаешь, что я имею в виду, что бы я ни говорил, верно?
– Да, разумеется, я знаю, – согласилась Тамсин. Она отступила на шаг от него, сняла очки, протерла о рукав и снова водрузила на нос. – В Аткорте, когда ты попросил меня выйти за тебя замуж, я собиралась сказать тебе о моем отце. Но ты рассказал, как убегал от наследниц, которых подсовывала тебе твоя тетя. Я испугалась. Я понимала, что это глупо, но ничего не могла с собой поделать. Я боялась, что когда расскажу, то ты не меня увидишь, а какую-то наследницу. Я тревожилась, что тебе станет неудобно, и возможно твоя гордость не сможет этого вынести. Прости, Берти. – Она задрала подбородок. – Я по природе не жестокая и не коварная, кроме некоторых вопросов, в которых женщина обязана быть таковой. Я не могла рисковать: вдруг ты сбежал бы от меня.