Последний негодник

Однако не тут-то было. Другим же чтецом была Гренвилл, а она ведь не просто читала. Она каждого героя по очереди представляла в лицах, наделяя его особым голосом и манерами. Короче, она играла, хотя клятвенно обещала Виру, что не покинет диван.
Доминик все время сидел на месте, как околдованный, и по окончании громко захлопал в ладоши и кричал «Браво», как все взрослые, потом вскочил, чтобы присоединиться к овациям стоя.
  
Гренвилл приняла эту дань с глубоким поклоном. И в той же нарочито театральной манере, каковой удостоила герцога Эйнсвуда после своего представления в «Голубой Сове», сняв воображаемую шляпу.
Только сейчас Вир осознал, почему тот поклон так навязчиво отпечатался в его памяти. Он уже видел его точную копию задолго до того, как положил глаз на Гренвилл.
Эйнсвуд лицезрел этот поклон впервые еще школьником в Итоне.
Он повернулся к Дейну, который хмурил брови, глядя на кузину.
– Узнаешь ведь? – обратился к нему Вир.
– Ты рассказывал, что она прекрасно подражает, – заметил Дейн. – Но что-то не могу припомнить, когда она могла подсмотреть этот жест у меня.
– Подсмотреть что? – спросила Гренвилл, вернувшаяся, наконец, на диван.
Вир насупившись смотрел на ее, пока она не прислонилась спиной к подушкам и не вытянула ноги.
– Поклон, – пояснил он. – Тот театральный поклон.
– Мой отец был актером, – напомнила она.
Отец Дейна актером не был, – возразил он. – Дейн приобрел это умение, еще когда ему было не более десяти лет. В первый раз я увидел этот поклон, когда Дейн одержал победу в драке с Уорделлом, который в то время был вдвое выше и на два года старше. Тогда мы еще учились в Итоне.
– А я узрела подобное впервые на постоялом дворе в Эймсбури, – присоединилась леди Дейн. – После того, как Дейн и Эйнсвуд отмутузили друг друга. Он весьма примечателен, этот поклон, верно? В Дейне присутствует театральная жилка. Впрочем, Баллистеры всегда любили устраивать представление. Кажется, они обладали немалой склонностью к драме – одна из черт, которой они без зазрения совести пользовались, чтобы устраивать дела по собственному усмотрению.
– Первый граф Блэкмур частенько развлекал монарха своими способностями к подражанию, – сообщил Дейн кузине. – Дедушка вашей матушки и его братья весьма увлекались театром – и актрисами – в юности. До того, как в Аткорте водворился мой отец, актерские труппы частенько посещали поместье и давали представления для гостей.
– И воистину, Гренвилл, ты не могла унаследовать свой единственный в своем роде талант ни от кого иначе, только от Баллистеров, – съехидничал Вир. – Вся красота, дар разума и добродетель проистекают оттуда.
– Только не добродетель, – возразил Дейн. – Уж это никогда не было нашей сильной стороной. Мы внесли нашу долю праведного лицемерия – в лице моего отца или дедушки Лидии – но давали в каждом поколении, по меньшей мере, одного дьявола.
На этом месте дьяволенок, который вышел из чресл самого Дейна, начал выказывать признаки неугомонности. Девочки пригласили его поиграть с ними и Сьюзен в саду. Тамсин отправилась присмотреть за ними. А уж куда бы она не направлялась, за нею туда же следовал Берти.
– Я совершенно потрясен, – заметил Дейн, когда молодежь ушла. – Никогда не видел, чтобы Сатанинское Отродье продержался так долго, сидя смирно.
– Он пребывал под чарами мастера-рассказчика, – предположил Вир. – Нет ни одного человека, будь то мужчина, женщина или ребенок, кто мог бы противиться этому волшебству.
– Боги, должно быть, наделили тебя талантом сполна, кузина, – сказал Лидии Дейн. – Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь в нашем роду обладал им в такой мере. У нас имеется несколько прекрасно написанных писем в архиве и некоторое число вдохновляющих политических речей. Впрочем, что касается поэзии, которая мне попадалась, то она омерзительна. Но я сроду не наталкивался ни на одного Баллистера, сочинявшего истории с потолка.
– Моя жена ни в грош не ставит этот талант, – заметил Вир. – Она называет «Розу Фив» «сентиментальными помоями» – и это еще самый мягкий эпитет, которым она награждает сие произведение.
– Да потому что это просто бесполезная чепуха, – пояснила Лидия. – Развлечение и ничего больше. С незамысловатой моралью. Зло наказуемо, Добро побеждает. Не представляет ничего общего с настоящей жизнью.
– Нам приходится проживать настоящую жизнь, нравится нам или нет, – заметил Вир. – И ты знаешь лучше всех, какого рода существование выпадает на долю большей части человечества. Дать людям несколько часов передышки, значит, вручить им бесценный дар.
– Не думаю, – возразила Лидия. – Я начинаю считать, что безответственно дарить обществу подобное. Начитавшись этой никудышной истории, девочки вбивают себе в голову пуститься на поиски приключений, которых не могут найти дома. Они будут воображать, что смогут справиться со злодеями с помощью заточенной ложки. Они…
– Ты хочешь сказать мне, что представительницы твоего пола такие идиотки, что не могут отличить правду от вымысла? – заметил Вир. – Любой, кто достаточно глуп, чтобы попытаться повторить один из трюков Миранды, либо безрассуден от природы, либо не владеет ни толикой здравого смысла. Такой народ будет творить глупости с твоим участием или без оного. Мои подопечные – прекрасный тому пример.
– Твои подопечные только доказывают мою точку зрения.
– «Отвратительные девчонки» – сама назвала ты их, когда еще и в глаза их не видела. – Вир повысил голос. – Они Мэллори, Лидия, а Мэллори порождали негодников с начала времен. И не надо использовать Лиззи и Эмми, как повод прекратить писать эти замечательные истории, которые ты соизволила назвать романтическим вздором и чепухой. Ты талантливая писательница, умеющая привлечь читателей обоих полов, любого возраста и происхождения. И я не позволю тебе выкинуть на ветер этот дар. Лишь только ты поправишься, как начнешь другой роман, и черт меня подери, если я не запру тебя в комнате, пока ты этого не сделаешь!
Она моргнула раз, другой. И потом сказала:
– Боженьки, ну и суету ты устроил. Я понятия не имела, что ты воспринимаешь все столь серьезно.
– Именно. – Он оставил кресло, прошел к камину и обратно. – Да я бы остался невеждой, кабы не «романтические помои» и «неправдоподобные истории». Да впервые я стал учиться на «Сказках тысячи и одной ночи». Мне их читал отец, и они сделали меня охочим до книг, даже без картинок.
– Моя мать давала мне книжки с рассказами для детей, – сказал Дейн, голос его звучал очень тихо. – Они подарили мне счастливейшие времена детства.
– Мы читали их Доминику, – добавила его жена.
– Ты же видела парнишку, – напомнил Вир. – Во время твоего чтения для него не существовало ничего в мире, кроме твоей истории. Ни одного писка от него за долгие часы. С Робином было то же самое, когда я читал ему вслух. Ему бы понравилась твоя писанина, Гренвилл.
В комнате повисло тяжелое молчание.
Напряженную паузу нарушил спокойный голос его жены.
– Ну тогда следующая будет написана для него, – произнесла она. – И она в десять раз будет лучше любой истории в «Сказках тысячи и одной ночи».
– Воистину будет лучше в десять раз, – снисходительно заметил Дейн. – Ее ведь напишет Баллистер.
Вир не знал, отчего в голове его все крутилось одно и то же, только поделать с этим ничего не мог.
… Дедушка вашей матушки и его братья весьма увлекались театром – и актрисами…
Добродетель… никогда не было нашей сильной стороной…порождая в каждом поколении одного дьявола. 
  
Баллистер напишет это.
Этой ночью герцогу Эйнсвуду снился Карл II. Гренвилл развлекала его величество, изображая третьего маркиза Дейна, стоявшего среди придворных и одетого в одну лишь шляпу с плюмажем, на руке его повисла актриса Нелл Гуин  [9].
Вир проснулся с первыми проблесками зари. Жена рядом спала беспробудным сном. Он встал с кровати, стараясь вести себя как можно тише, подошел с другой стороны, взял дневник ее матери и отошел к окну, чтобы почитать его.