"Фантастика 2024-94". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

Родерик снова закашлялся и пояснил:
– Амнистия – это освобождение от наказания тех, кто совершил преступление. Лианор отпустили с формулировкой «за отсутствие состава преступления». А «рецидивист» – это…
Алек застонал, возводя глаза к небу.
– До чего же ты редкостный зануда, даже странно, что боевой заканчивал. – проворчал Зен. – В любом случае, возвращение бойцового котенка надо отпраздновать, и мы уже сгоняли в ближайший трактир…
– Нет! – не сговариваясь, сказали одновременно я, Алек и Родерик.
– Я не пью, – извиняющимся тоном произнесла я. – Простите, парни.
– В другое время и в другом месте я бы сказал, что тебе нужно научиться пить, чтобы вчерашнее не повторилось, – медленно произнес Алек. – Но сегодня мне кажется, что хватит с тебя новых впечатлений.
Я кивнула. Насчет «научиться пить» тоже надо будет поговорить с госпожой Кассией – если она согласится со мной говорить, я ведь уже не в приюте. А если нет…
– Лианор! – окликнула меня Оливия.
Я обернулась. Соседка бежала по дорожки, подобрав юбки едва ли не до колен. Родерик изумленно присвистнул – я тоже оторопела, она всегда была ходячим воплощением достоинства, и чтобы настолько забыть о приличиях!
Оливия бросилась мне на шею.
– Я так волновалась! – Она заглянула мне в лицо. – Все хорошо? Отец рассказывал такие ужасы…
– Все хорошо, – улыбнулась я.
В самом деле, сейчас, среди друзей, все пережитое казалось лишь неприятностью. Конечно, вряд ли я это забуду, но и, уверена, являться в ночных кошмарах карцер мне не станет.
– Все хорошо благодаря вам. И извини, что подумала…
– Это ты извини, – перебила она меня. – Я побоялась, что, если дознаватель поймет, на чьей я стороне, сделает что-нибудь. Постарается вытрясти у тебя признание до того, как я успею поговорить с отцом.
Да уж, если бы меня сразу потащили в допросную, неизвестно, чего бы я там наговорила под плетями, а то и кнутом. Дралась я нередко, но не пороли меня никогда: госпожа Кассия считала физические наказания неприемлемыми и барон был с ней согласен.
– Идем! – Соседка подхватила меня под руку. – Тебе надо отдохнуть и прийти в себя. Жаль, ужин закончился, но я прихватила из дома кое-что…
– Я не голодна, спасибо.
При этих моих словах Алек помрачнел, но тут же снова улыбнулся.
– Но отдохнуть все равно надо. Тем более, что выходной заканчивается, а утреннюю физуху никто не отменял. Расходимся.
Разойтись, конечно же, сразу не получилось – половину пути мы прошли вместе. Если на меня и глазели, заметить мне это парни не дали, окружив нас кольцом. А я не стала специально выглядывать, кто и как на меня посмотрел. Правильно сказал Родерик – друзья не поверят сплетням, а до врагов мне и дела нет.
Наконец, парни отправились в одну сторону, мы с Оливией в другую. Теперь, когда широкие спины не закрывали мне обзор, стало видно, что на дорожках хватает любопытных глаз – казалось, половина университета выбралась на улицу на меня посмотреть. И когда только узнали, что я вернулась! Пришлось сделать вид, будто я так увлечена разговором с соседкой, что не замечаю ничего вокруг.
– Я вернула Корделии ее скелет, – сказала Оливия.
Я хихикнула, и подруга поспешно поправилась:
– То есть не ее, конечно, тот, что она принесла. И те рубахи, что она подарила. Извини, что распорядилась твоими вещами без тебя, но в подобных случаях… – Она покачала головой. – Честно говоря, я не припомню подобных случаев. Словом, разрывая дружеские и, тем более, романтические отношения принято возвращать все подарки, чтобы другая сторона не обвинила в корысти. Кроме увядших цветов и съеденных конфет, конечно.
Я фыркнула, представив, как могло бы выглядеть возвращение подаренных некогда цветов и съеденных конфет. В груди потеплело, когда я поняла, что Оливия так шутит, дабы приободрить меня.
– Ты все правильно сделала. – Я снова обняла ее. – Спасибо. Я бы наверняка швырнула те рубахи ей в лицо, и был бы еще один скандал. А так, глядишь, успокоюсь и смогу делать вид, что ее не замечаю.
Хорошо, что сегодня ужин уже прошел. А завтра будет новый день, в котором у меня, возможно, прибавится самообладания.
 
– «Скандал»… – Оливия покачала головой. – Скандал все равно разразится, и не надейся. Собственно, он уже разразился. Когда стало известно, что это Корделия подговорила Бенедикта…
– Кто бы сомневался, что это она. У него самого на такое ума бы не хватило, – буркнула я.
Оливия очень странно на меня посмотрела, но ничего не ответила. Она молчала, пока мы поднимались по лестнице общежития, когда шли по коридору. И только когда за нами затворилась дверь, выстроила купол тишины, накрыв всю комнату, и сказала:
– Есть те, кто сомневается. Сама она утверждает, будто это Родерик все подстроил, чтобы отомстить ей за то, что она предпочла другого.
Я задохнулась от возмущения.
– Да она просто… Это она мстит, что Родерик… – я осеклась. Обычно девчонки делятся своими любовными секретами, но я не хотела говорить о нем ни с кем. Моя любовь к нему – только моя и не касается никого.
– За то, что он предпочел тебя ей? – прямо спросила Оливия.
– Он говорит, что расстался с ней еще весной, до того, как узнал…
Оливия надолго замолчала.
– Знаешь, вдовствующая императрица говорит, что ее девиз: «Не оправдывайся и не жалуйся», – сказала она, наконец.
– Ты с ней знакома? – оторопела я.
– Несколько раз она удостоила меня беседы, – кивнула Оливия со спокойным достоинством. – Мне кажется, тебе бы очень подошло это правило. Не жаловаться ты умеешь. Осталось научиться не оправдываться.
– К чему ты это?
– Когда люди начинают оправдываться, они часто говорят лишнее. Как ты утром, начав оправдываться перед дознавателем, дала ему возможность прицепиться к словам и извратить их не в твою пользу.
Я помрачнела. Оливия пожала мое плечо, подбадривая.
– Я не обвиняю тебя и не говорю, что следовало бы вести себя по-другому – удивительно, что ты вообще смогла сохранить самообладание утром. И все же… Сейчас ты явно хотела бы оставить втайне то, что происходит между тобой и Родериком, но проговорилась, когда попыталась оправдать Родерика. Хотя он не нуждается в оправданиях.
Как это не нуждается, если из-за меня на него вылили эти нелепые обвинения? Но, с другой стороны, он ведь старше всех остальных и наверняка умеет за себя постоять? И поэтому я сказала другое:
– Какая там тайна, если он во всеуслышание называет меня своей девушкой? Просто… – Я вздохнула. – Оливия, ты моя подруга, и я очень благодарна тебе за все, что ты для меня сделала. Правда. Но есть вещи, о которых я не могу говорить ни с кем, даже с мамой, если бы она у меня была. Даже с госпожой Кассией…
– С душевным практиком можно говорить о чем угодно. Все сказанное останется между вами.
– Дело не в этом. Не в ней и не в тебе, не обижайся. Просто я знаю, что мне особо не на что надеяться, но не хочу услышать это от других.
И сладкой лжи я не хочу.
– Он богат и, скорее всего, знатен, хоть и твердит, будто у него нет титула.
– Титула у него действительно нет, – кивнула Оливия. – Но он потомственный дворянин.
– Вот… а все, на что могу я рассчитывать – личное дворянство через четыре года.
Но он выпускается в этом году. Поэтому пусть все идет как идет, я буду радоваться тому, что есть, и не думать о будущем.
– Я знаю, что едва ли он дождется… у мужчин есть потребности…
– Чушь, – перебила меня Оливия. – Потребности – это то, без чего нельзя жить. Вода, пища, воздух, сон. Без постельных радостей жить можно, значит, это не потребность. Это прихоть, в которой мужчины привыкли себе не отказывать, только и всего.
Я открыла рот, снова закрыла. Кажется, даже девочки в приюте, называвшие происходящее между мужчиной и женщиной грязными словами, не были настолько откровенны.
– Я же целитель, – улыбнулась подруга моему замешательству. – Хороша я буду, если начну краснеть и падать в обморок, увидев обнаженного мужчину. Слова тем более меня не смущают.