"Фантастика 2024-94". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)

Максим с просветлевшим лицом вытянулся, отдал честь, по-уставному развернулся и, чеканя шаг, вышел из кабинета. Затем я чуть вслух не рассмеялся, по крайней мере про себя по-доброму усмехнулся, когда из открытой двери донёсся частый стук каблуков. Это ординарец, облачённый по случаю торжественного момента в парадные сапоги с набойками, побежал по паркету коридора, спеша как можно быстрее выполнить моё распоряжение. В голове тут же мелькнула самодовольная мысль: ну ты растёшь, парень. Бывшего антимонархически настроенного студента превратил в фаната императора. Который именно по своей воле, а не на публику бежит выполнять распоряжение монарха. Обалдеть можно! Неужели я действительно любим народом? А значит, хватит комплексовать по поводу того, что стал царём. Самовосхваление прервал, как обычно, Кац. Эта зараза, не стесняясь присутствующих генералов, позволила себе усомниться в решении помазанника Божьего, заявив:
– Как же так, государь, у вас завтра очень важное мероприятие – посещение Сената и официальное принятие скипетра императора. Не нужно тратить ваше время на расследование, в общем-то, незначительного происшествия. Конечно, очень жалко, что погиб ваш адъютант, но с расследованием и наказанием виновных справится и генерал Глобачев.
Больше даже играя на публику, чем рассердившись на своего друга, я, подражая Ивану Грозному из кинокомедии нашего с Кацем времени, гаркнул:
– Молчать, пёсья кровь! Как смеешь возражать царю? Будешь перечить, сгною твою англосаксонскую харю на Соловках!
От неожиданности у Каца даже челюсть отвисла. Генералы вжались в свои стулья и отводили глаза, когда я на них глянул. Несомненно, эффект был достигнут. Теперь, по крайней мере, генерал Глобачев не посмеет мне перечить. Ну, а Кац если сейчас и обиделся, то это ненадолго. До разговора один на один. Обзовёт меня за эту выходку каким-нибудь непотребным словом, и на этом его обида кончится. Потом вместе будем смеяться над тем, как я играл роль грозного царя. А у Николая Павловича своё ко мне отношение. Ещё в Житомире он не раз был свидетелем моих нелепых с точки зрения профессионального военного поступков и распоряжений. Казалось бы, после них всё должно было пойти вразнос, но необъяснимым образом противнику было нанесено такое поражение, о котором только могли мечтать такие блестящие военные профессионалы, как Брусилов или начальник Генштаба генерал Алексеев. Один кавалерийский корпус выполнил задачу, которая была поставлена всему Юго-Западному фронту в ходе кампании 1916 года. А так как Попов был умный человек и мало доверял поступкам, выставляемым напоказ, то он и меня считал «великим комбинатором», который нестандартными действиями добивается намеченных целей. А такому человеку указывать на то, что он должен делать, ни в коем случае нельзя. Можно только, если ты заинтересован в тех же целях, помогать и стоять на подстраховке. Вот Николай Павлович и помогал мягким образом нормализовать обстановку в стране. Умно так и ненавязчиво.
Я, как настоящий монарх, который разделяет и властвует, обратился к Попову, в отличие от выкрика в сторону Каца, нарочито дружелюбным и спокойным голосом:
– Николай Павлович, пока мы с генералом Глобачевым будем разбираться с нападением бандитов на царский кортеж, вы дадите совет господину Джонсону.
Глянув с некоторым сомнением и опаской на начальника охранного отделения, я продолжил всё тем же спокойным тихим голосом:
– Ну, это сам Джонсон расскажет, в чём у него возникли затруднения. Со своей стороны даю карт-бланш и добро на любые методы решения проблем министра двора. Главное, чтобы эти проблемы не стали достоянием общественности. Одним словом, Николай Павлович, всё должно быть тихо, как в «дикой» дивизии.
Попов понимающе кивнул, а генерал Глобачев недоумённо посмотрел на меня. Как бы спрашивая – о чём это говорит император. А я подумал: да кто тебя знает, жандарм, как ты отнесёшься к идее без всякого суда и следствия ликвидировать врагов империи. Название твоей конторы, конечно, говорит о том, что вы там расправлялись с революционерами без суда и следствия, но всё это известно от тех же людей, которых якобы замучила жандармерия. Да и революции произошли в том числе от плохой работы охранного отделения. И скорее всего, из-за того, что руководство жандармерии рассуждало так же, как либеральные адвокаты. Все хотят выглядеть красиво – белыми и пушистыми. А страна из-за этого погрузилась в ад, в пучину революций и гражданской войны. Всё это говорило о недоверии к кадрам, доставшимся мне от Николая Второго. А самая, казалось бы, надёжная служба имперской власти – охранное отделение, допустила развал этой самой империи.
 
Внутренние рассуждения о том, что полагаться на охранное отделение чревато большими проблемами, не помешало мне очень доверительно с генералом Глобачевым поговорить, пока мы шли, а потом несколько минут ждали, пока не сформируется колонна автомобилей, выезжающая на помощь сотне Султана БекБорова. Темой беседы была проблема, которая меня сейчас больше всего волновала. И это отнюдь не финские егеря, проникшие в столицу, а поднятый самим генералом Глобачевым вопрос с переизбытком беженцев и мобилизованных, но всё ещё не направленных в войска солдат. Также я считал ненормальным дислокацию в столице и пригороде такого количество учебных частей. Вот я и пытал генерала Глобачева о работе, которую проводит охранное отделение среди этого контингента.
Анализируя разговор с жандармом, я и забрался на своё обычное место в кабине «Форда» спецгруппы. Казалось бы, оно должно было стать привычным и удобным, исходя из того, сколько времени я в нём провёл, передвигаясь по фронтовым дорогам. Но сейчас, после того как стал императором, сидеть в кабине грузовика мне стало как-то неуютно и неудобно. Анализировать причину этого долго не пришлось, ответ возник в голове мгновенно. Конечно же, парадный генеральский мундир и шинель – с галунами и прочими прибамбасами, которым я даже названия не знал. Всё это смотрелось красиво и по делу на картинах и фотографиях, а в повседневной жизни быть облачённым в эту, можно сказать, карнавальную одежду было мучительно неудобно. А куда деваться? Времени для переодевания в привычную полевую форму не было. Сожаление о нехватке времени мучило меня недолго. Его прогнала злорадная мысль, что страдаю не я один. Генерал Глобачев прибыл на аудиенцию с императором тоже в парадной форме. Да что там гости, вон Максим вертит баранку, несмотря на мешающие этому аксельбанты. А мысль о белой парадной форме, в которую был облачён Первухин, вообще вызвала у меня внутренний смех.
Такими мыслями я развлекал себя те несколько минут, которые мы добирались до места нападения на кареты. Уже никто не стрелял. А когда мы переехали мост, я увидел знак, что стычка закончилась победой джигитов – на обочине дороги рядом с покрытым сажей броневиком стояла воткнутая в землю пика с нанизанной на неё человеческой головой. Увидев это, я в сердцах выругался матом, заставив вздрогнуть даже Максима, сидевшего рядом на водительском кресле. Такого оборота он, наверное, ещё не слышал, хотя и возил меня по фронтовым дорогам. Всплеск негодования был вызван мыслью о том, что поездка на место боя оказалась напрасной. Никаких пленных нет. И допрашивать по горячим следам некого. Ингуши в ярости от того, что погибло много их собратьев, порубали шашками всех бандитов, а у главаря отрезали голову и нанизали её на пику. В долговременной памяти Михаила такие эпизоды присутствовали. И сопровождались они пояснениями, что так джигиты поступали, если в ходе боя погибало много их соплеменников. Сейчас именно так и произошло, но я не тот Михаил, который такие случаи списывал на дикость кавказцев, во мне всё ещё сидел сержант, которого учили наводить порядок среди распущенных на гражданке новобранцев. И главное в этом деле было не психовать и, как бы тебя ни глушила злоба, не срываться на матерные выражения. То, что выругался матом при Максиме, это ладно, а вот при джигите поминать мать нельзя ни в коем случае. Вот с такими мыслями я выбрался из кабины «Форда». Увидев императора, гарцующие рядом с автомобилем спецгруппы джигиты были поражены, что выразилось в спешивании с лошадей и снятии лохматых папах. Я не успел даже поприветствовать встречающих меня всадников, как появился их командир штабс-ротмистр Султан Бек-Боров. Вот его я и хотел пропесочить за низкую дисциплину его подчиненных. Зря я, что ли, ещё с Житомира на каждой встрече с офицерами Туземной дивизии говорил им о необходимости взятия в плен хотя бы нескольких солдат противника, даже если потери всадников огромны!