"Фантастика 2024-94". Компиляция. Книги 1-26 (СИ)
Незнакомого полковника звали Сергей Иванович Леонов, и он был старым знакомым Пителина. Да не просто старым, а можно сказать древним. Они были однополчанами и не когда-нибудь, а в Первую мировую войну. Но даже не это было поразительно, а то, что Леонов служил в Москве в Генеральном штабе, а встретился со своим старинным товарищем в Белостоке, окружённом немецкими полчищами. Прибыл в 10-ю армию в командировку, для передачи опыта штабным работникам, а тут вторжение немцев. В момент нападения фашистов полковник был в Червоном бору на полигоне. Пока добрался до Белостока, штаб 10-й армии уже был далеко, и никто не знал, в каком месте он сейчас дислоцирован. Да и вообще в городе был полный бардак и безвластие. Только на станции несколько десятков бойцов 58-го железнодорожного полка НКВД поддерживали хоть какой-то порядок. Но поезда уже не ходили, автотранспорта, эвакуирующего людей на восток, не было. Полковник уже договорился с двумя спасающимися на вокзале от разгула националистов молодыми мужчинами о эвакуации из города пешим порядком. А тут старший сержант, командовавший бойцами железнодорожной дивизии, предупредил Леонова, что ночью на станцию прибудет бронепоезд. Естественно, Леонов остался его ждать, ведь он знал о наличии на 58-м бронепоезде мощной радиостанции и надеялся по ней связаться со своим руководством, чтобы получить указания, что дальше делать. Бронепоезд он дождался, но на требование к бойцу, входящему в экипаж бронепоезда, вызвать командира, его почему-то отконвоировали в следующий за бронепоездом эшелон и привели к старинному другу – Борису Михайловичу. Неожиданно московский полковник, наверное, на правах старого друга, бесцеремонно взял со стола бутылку и разлил водку во все три рюмки. После этого, подняв свою, бросил:
– Будем!
И опрокинул содержимое рюмки себе в рот, как кочегар бросает уголь в топку паровоза. Даже не посмотрев, как мы отреагировали на его короткий тост, зачерпнул ложкой порцию тушёнки и опять, как заправской кочегар, забросил её содержимое в топку своего организма. После этого, удовлетворённо выдохнув, произнёс:
– Хорошо пошла!
А затем, по традиции русского интеллигента, которую невозможно вытравить даже военной службой, принялся разглагольствовать:
– Я был поражён, когда меня привели, можно сказать, под конвоем к Борису. И было от чего: во-первых, полковник, а два года назад, когда я его видел в последний раз, он был всего лишь капитаном, а я и тогда был полковником; во-вторых, что он стал начальником штаба мехкорпуса и далеко не рядового, а пожалуй, самого мощного в РККА, а для бывшего офицера царской армии это очень большой карьерный рост, тем более что два года назад Борис был всего лишь начальником штаба обычного стрелкового батальона; ну а в-третьих, что меня потрясло больше всего, это дисциплина и целеустремлённость людей, которые беспрекословно подчинялись Борису Михайловичу, и это при том бардаке, который я видел в Белостокском выступе, да и на Финской войне тоже. Респект вам, товарищ генерал, от старого вояки, ведь это вы командир 6-го мехкорпуса.
Выдав порцию комплиментов, Леонов, наверное, посчитал, что долг вежливости исполнил, и опять его рука стремительно метнулась к бутылке, и он наполнил из неё единственную пустую рюмку, наши с Пителиным так и стояли полные. А затем повторились манипуляции гастрономического кочегара, с тем же тостом. Единственная разница была в том, что в этот раз Пителин тоже поднял рюмку, ну и я, глядя на него, опустошил свою, доверяя интуиции начальника штаба. Не будет он потреблять горячительное в такой напряжённой ситуации даже со старым другом. Значит, хочет создать непринуждённую обстановку и получить какую-то информацию от этого генштабиста. Наверное, он знал, что алкоголь развязывает язык Леонову.
И верно, как только мы закусили, опустошив банку тушёнки, московский полковник начал вещать:
– Всё ещё не могу поверить, что немцы решились на нас напасть. Вроде бы всё мы делали грамотно, а оно вон как вышло.
Я не выдержал и довольно зло спросил:
– Что грамотно – то, что у подразделений была такая низкая боеготовность, или то, что был приказ не поддаваться на провокации и не открывать огонь по немецким самолётам, уже заходящим на бомбёжку, а может быть, то, что многие командиры 22 июня были в отпусках? Или может быть, правильно в самый канун войны оголить зенитную оборону, устроив под Минском соревнования зенитчиков?
– Правильные вопросы задаёшь, генерал! В Генштабе многие задавали себе подобные вопросы. А ответы каждый себе давал сам. Большинство, конечно, уповало на мудрость вождя и что ему известно то, что больше никому не ведомо. И вообще мы солдаты, и наше дело выполнять приказы. Некоторые предполагали, что РККА само готовится ударить по гитлеровской Германии. И даже ходил слух, что начало операции запланировано на 15 августа. И подтверждение этого слуха грамотные в военном отношении люди находили в расположении войск. Любой военный скажет, что оно явно не оборонительное. И как аргумент ссылались на дислокацию танковых подразделений. Имея в виду, что если танки выдвинуты непосредственно к линии боевого соприкосновения (границе в нашем случае), а некоторые вообще на границе (22-я танковая дивизия в Бресте), то это не для обороны. Например, один из начальников штаба армии, дислоцированной вблизи западной границы, лично мне говорил: «Все учения по своим замыслам и выполнению ориентировали войска главным образом на осуществление прорыва укреплённых позиций. Манёвренные наступательные действия, встречные бои, организация и ведение обороны в сложных условиях обстановки почти не отрабатывались. Также проведённые в январе 41-го оперативные игры предусматривали лишь наступление восточных, тогда как предшествовавшие оборонительные действия по отражению агрессии западных оставались за пределами обеих игр».
Я опять не выдержал и прервал московского полковника возгласом:
– Мало ли какие ситуации рассматриваются в штабных играх! Например, во Франции в 39-м прорабатывалась идея вторжения в Германию. А в Польше в 38-м году дошли вообще до прямых призывов осуществления марша на Берлин и Кёнигсберг. Да даже союзники разрабатывают планы друг против друга. Вон Муссолини, кроме штабных планов, накануне аншлюса Австрии, много чего на итало-австрийской границе сосредоточил.
– Вы правы, генерал, что в штабных играх отрабатываются разные ситуации, иногда полностью невероятные. И материально-техническая подготовка, чтобы действовать в таких невероятных ситуациях, тоже проводится. Особенно если страна граничит с агрессивным государством или сама не обитель ангелов. Ваша мысль полностью согласуется с моим анализом того, почему расположение наших войск напоминает подготовку к полномасштабному вторжению. А также она согласуется с высказанными вами ранее словами о низкой боеспособности подразделений и приказами не поддаваться на провокации. Главное в этом анализе это постулат о том, что мы не хотели войны. Если принять его, то многие факты ложатся в логическую цепочку.
И опять у меня непроизвольно вырвалось:
– Какие такие факты?
– Вы сами недавно сформулировали некоторые из них. Могу ещё добавить, что, например, план прикрытия государственной границы был разработан Генштабом лишь в феврале 1941 года. Его даже не успели довести до всех дивизий.
Такого признания от полковника Генерального штаба я не ожидал. После получения исходящей от него информации мне становилось многое понятно. Но на душе-то легче от этого не стало – душила злость на сильных мира сего, хотелось рвать и метать, но я сдержал себя. Московский полковник-то точно ни в чём не виноват, сам пострадал от головотяпства чинуш с большими звёздами в петлицах. Несмотря на бушующую в душе ярость, разговор с полковником Генштаба меня очень заинтересовал (наверняка Пителин это предвидел), и я вступил с Леоновым в прямой диалог, как водится, сначала спросив:
– Как же так, это же значит, что подразделения совершенно не знают, что им делать? А если ещё учесть отсутствие проводной, да и зачастую беспроводной связи, то получится полный бардак.