Влюбляться запрещено (СИ)

Эти торги только сильнее драконят.
Ненавижу притворство. Ненавижу, когда люди — пусть и искренне — пытаются быть теми, кем не являются.
— Не настолько от меня «бывает, пахнет», чтобы обвинять в курении! Нет, правда, вы чокнулись? Что врачи говорят?
— Попридержи-ка коней, юная леди! — со строгим тоном врубает мама характер.
Но мне уже плевать.
— Все прекрасно знают, что я табачный дым на дух не переношу! И презираю тех, кто этим дерьмом травится! — выплескиваю, рассекая руками воздух. — Для меня оскорбителен сам факт обвинений, что вы мне предъявляете!
  
— Дерьмом? Что за лексикон, Ага? Куда ты катишься?
— Ага, выбирай, пожалуйста, выражения!
— Ага, Ага! Ага, Ага!.. Да сколько можно?! Я вам что — пудель для дрессировки?! — предъявляю в пылу. — С дороги! — кричу и рвусь напролом.
— Мы не договорили! — все, что успевает кинуть мне вслед мама.
— И не договорим! Буду в своей комнате! И ко мне не заходить! Ни-ко-му!
Пока в ту самую комнату иду, пятками по паркету так стучу, что у соседей снизу, должно быть, сыплется штукатурка.
— Что случилось? — выдыхает показавшаяся в коридоре Юния.
Ее голос… Он один такой. Добрый, теплый, сердечный. Без всякого притворства. В моменте столько неприкрытой эмпатии выдает, что мой эмоциональный шторм, дрогнув, резко в другую сторону валит. Прямиком на меня.
За грудиной спазм. Диафрагма подскакивает. С формирующимся в горле комом нарастает удушье и подступают к глазам слезы.
— У наших драгоценных родителей спроси! Достали!
— Уф-ф…
Прежде чем захлопнуть дверь, слышу папину неуклюжую шуточку:
— Ее будто итальянцы родили. Ты ни с кем там?..
Ар-р-р-р-р-р-р-р!
Запускаю руки в волосы. Дергаю так, что кожа на голове горит. Миг стою. Задыхаюсь. После начинаю метаться по комнате: то что-то столкну со стола, то подушку в стену запущу.
Слезы сдержать получается. А вот тормознуть икоту — ни фига.
Настя, Нечаев, мама с папой… Да чтоб вас всех!!!
Проживаю адский психологический кризис. Меня, блин, просто на куски рвет. Все внутри горит и беснуется.
Господи…
Резко застываю, когда вибрирует лежащий на тумбочке мобильник.
Правильнее всего было бы включить протокол игнорирования. И я включаю! Но… Уже спустя три секунды его нарушаю.
Егор Нечаев: Ок. Я на футбольной площадке рядом с твоим домом.
Агния Филатова: Мне-то что???
Егор Нечаев: Давай не выеживайся. Это серьезный разговор. Подтягивайся.
Мне бы задуматься, почему я в состоянии рубануть с плеча на диалог с родителями и совершенно не в кондиции сделать то же с вызовом от Нечаева. Но, фишка в том, что я не думаю.
От желудка с прошлого раза что-то осталось. Сейчас скручивает так, что в районе этого жалкого остатка происходит возгорание. А от него уже кидает жаром во все стороны.
Из домашнего костюма не переодеваюсь. Даже в зеркало не смотрюсь. Просто срываюсь с места и лечу.
Мимо доказывающей что-то родителям Юнии.
— Нападение — метод ее защиты. А вот почему она чувствует необходимость защищаться — вопрос к вам.
Мимо самих родителей.
— Агния! — окликает меня мама.
Папа очередным ошарашенным взглядом провожает.
Я притормаживаю, чтобы вскочить в кроссовки. К шортам — не лучшая пара. Важно лишь то, что удобные. С Нечаевым неизвестно, когда придется убегать.
— Да что происходит? Куда ты идешь?
— Предаваться пагубным привычкам! — информирую, прежде чем выскочить на лестничную клетку.
Ступени гремят, когда по ним сбегаю.
Но и внутри меня грохочет.
Ярость. Тревога. Нелепое волнение.
Сердце не ту волну ловит, едва проклятого Егорыныча вижу. Совершает какие-то мертвые петли. И начинает деление. На клоны, которые стайками разбиваются по всему организму.
Фонари! Чертовы фонари!
Все вокруг имеет определенную степень вины. Только не я. Не я.
— Сейчас ты получишь! — горланю по пути к гребаному Нечаеву, наставив на него два пальца, словно это гребаный пистолет.
Несчастный принимает угрозу с некоторой долей растерянности. Явно не рассчитывал, что я настолько зла. Взгляд, которым он, как обычно, от макушки до пят осматривает, стопорится в районе моих коленей, ползет обратно, и, упираясь мне в лицо, оценивает масштаб надвигающегося бедствия.
— В себя приди! — отражает с несвойственной нашему возрасту сдержанностью и той мужской суровостью, которая ему, по ходу дела, досталась от рождения.
Но зад от боковины чертового байка отлепляет.
Предусмотрительно.
Только со мной не поможет.
Беру разгон, словно в объятия подлому чешуйчатому броситься намереваюсь. И у него, вопреки нечеловеческой стойкости, расширяются глаза.
А я? Уже по воздуху бегу.
Какой-то безумный хомяк за грудиной крутит колесо. Колесо, блин, фортуны.
Что Нечаеву прилетит? Что славному выпадет?
Прыжок. Как паук в него впиваюсь. Дергаю за патлы.
Дракон, паук, хомяк… От создателей «В мире животных»!
Колесо, кстати, которое все еще, вроде как по инерции, маслает чеканутый грызун, превращается в вырабатывающую электричество турбину. И пространство, которое нам с Нечаевым приходится делить, трещит, будто поймавший удар от молнии трансформатор. Энергия выходит разрядами. И возвращается под кожу искрами, которые входят и застревают, словно занозы.
— Да чтоб тебя! Уймись! — рычит Егорыныч с хрипом.
Перехватывая мои руки, пытается скинуть с себя. Но я же паук сейчас. Паук во время урагана. Цепляюсь, словно без него меня унесет к чертям на кулички.
Врезаемся в байк, в металлическую сетку, которая служит ограждением футбольного поля… И в конце концов, Нечаев, подло воткнув мне в ребра пальцы, раздирает нас. Визжу, но не от боли. Просто он, с форсом прокрутив в воздухе, опрокидывает головой вниз. «В мире животных» продолжается — висну на руке гориллы, как летучая мышь. Он трясет, будто и с руки меня сбросить намеревается. А я все ору.
Ору неистово!
О волосах, которыми мету траву, даже не думаю. Кровь, что прилила к мозгу, провоцирует другие страхи.
Хоть бы головой в землю не вбил!
— Воткну и оставлю, — угрожает подонок, читая мои мысли. — Может, тогда из тебя что-нибудь вырастет.
— Пусти, идиот! Пусти! А-а-а-а-а!!! Да что за район, блин-а? А? Где все? Убивать будут, никто не подойдет!
— Я же говорил, что людей среди вас нет, — цедит, тряся еще сильнее.
— Да сам ты… Тупой динозавр! Твоих костей так не хватает музею!
— Схлопнись уже! Иначе до утра у меня висеть будешь!
— Я тебе ногу отгрызу!
— Ага, если достанешь.
— Вообще-то я гибкая… — шиплю.
И, активизировав остатки злости, изворачиваюсь, чтобы кинуться на бедро Нечаева. Но он отшагивает и руку со мной уводит дальше. Тогда я, задействовав пресс и все свои силы, иду в размахе в обратную сторону — поднимаюсь, пока сажусь на его лапу. Уже собираюсь снова на него броситься, как он едва не роняет меня на землю.
В следующие секунды с громкими вздохами ловим друг друга всеми возможными способами.
Ловим и замираем в самой неловкой позе.
Чтоб его…
Мы будто обнимаемся. И это отчего-то страшнее, чем падение и все угрозы мира.
  
Эпизод двадцать второй: Свободные радикалы
 
Я понимаю людей.
Могу сказать, как бы в подобной ситуации повели себя Юня или Ися. По багажу знаний из научной и художественной литературы, могу предположить даже, что бы они чувствовали. Могу необходимые реакции сыграть.
Но себя… Себя я в тот миг, когда мы с Нечаевым устанавливаем чересчур тесный и вовсе не воинственный контакт, не понимаю.
Одна его рука на моей спине, вторая — в волосах. Большой палец медленно, будто в неосознанности, скользит по щеке. Лицо, дыхание, твердое тело — все крайне близко.
  
Черт… Черт же…
Я либо после потери памяти, либо на грани обморока.