Влюбляться запрещено (СИ)

Виктория Андросова: Это точно! Девушка на триллион долларов!
Сердечко оттаивает.
Меня уже любят. Любят важные для меня люди. И нет нужды ни с кем за эту любовь сражаться.
Агния Филатова: Хочу сережки с жемчугом.
Юния и девчонки подхватывают идею. Так что следующие пятнадцать минут в чат сыпятся сердечки, ссылки, фотки. Перебираем варианты из брендовой ювелирки, и шторм внутри меня стихает.
  
Только вот ненадолго.
Когда я выхожу из троллейбуса и направляюсь к зданию университета, на базе которого традиционно проходит областная олимпиада по физике, от толпы учеников отделятся Нечаев.
Какого?.. Какого, блин, беса он здесь забыл?!
  
Эпизод семнадцатый: Интеллектуальное ДТП
 
Сердце как будто насквозь бьет. Трудно поймать. Оно, черт возьми, улетает, оставляя в моем организме энергию, которая шкворчит и брызжет по внутренностям, как перегретое на мокрой сковороде масло.
Из-за какого-то, чтоб его, Нечаева!
НЕ.НА.ВИ.ЖУ.
Если бы его не было здесь… Если бы он не пялился… Если бы не писал мне с утра всю ту гнусь… Земля бы не уходила у меня из-под ног! И током под кожей не стреляло бы!
В голове, в груди, в животе… Да по всему телу бомбежка! Гремит, аж звон стоит!
И все же, чтобы разорвать контакт, мне приходится прикладывать усилия. У Егорыныча ведь, вопреки той гнили, что чешет его язык и печатают пальцы, глаза мощнее всех зеркал.
Вот он — мой алтарь. Неоспоримый.
Во всяком случае, в первые секунды, пока Нечаев, остудив свои драконьи котлы, не сбросит то одержимое упоение, что пылает в них ярче вечно запаздывающей ненависти.
Ну и дурная зверюга!
Злость сдается ликованию. Всего на миг! Но меня от него аж перетряхивает. С рванувшими под самые корни волос мурашками на лице расцветает улыбка. А вернувшееся на свое законное место сердце, распахиваясь, дает мне сыграть на его струнах высшие ноты триумфальной арии Вивальди.
Почему именно «Зима»?
Может, потому что подлец Нечаев декабрьский? А может, потому что, на мой взгляд, самая сильная из всего цикла? А может, потому что лучше всего подходит под мою величественную проходку?
Ох, проклятущие глаза неверного!
Хотела бы сказать, что все волнения стихают, когда разрываю контакт и устремляюсь к активно намахивающему списком у входа Степану Геннадьевичу — физику, под опекой которого ученики нашей гимназии выступают на олимпиаде. Но это, увы, не так. Безумие в теле продолжается.
Не оглядываюсь. Еще чего! С должной выдержкой иду по намеченной траектории. И, черт возьми, каким-то шестым чувством улавливаю, когда Нечаев, дикая скотина, бросается вслед.
Агрессивно, с хищным азартом, как маневрирующая вразрез правилам машина, двигаясь напролом, тупо «в лобовую» и с подрезами, он быстро прокладывает путь сквозь поток людей — прямиком ко мне.
— Шах, Королева, — выдает, горячо дыхнув мне в висок.
Мои мурашки, как армия солдат, перекидываются с позиции на позицию, никак не определяясь, в каком месте их присутствие важнее. Один черт, территории не отбивают, хоть и наращивают численность в процессе.
Как достало!
Но самое ужасное, что после этой мельтешни пробуждаются и зомби-бабочки. Доводят до исступления!
Шах! Ха-ха!
На шахматной доске Нечаеву места нет! Но гад преуспевает. Ради моей фигуры, ясное дело. По-хозяйски дернув у меня сумку, бросает ее себе через плечо и, вцепившись своими загребущими клешнями мне в локоть, подстраивается под мой ход.
— И мат, конечно. Матов очень много, Королева.
Я не должна реагировать.
Много чести!
Но…
Поворачиваю голову и бегло оцениваю подонка. Берцы, заправленные в них брюки, длиннющие ноги, уверенный шаг, грубые лапы, кожаная куртка, чертова Нечаевская выправка, квадратная рожа, ерш из смоляных волос и потребительский блеск в прошмаленных дисках нахальных глаз — все это — абсолютно все! — до жути бесит меня.
Так, блин, бесит, что можно взорваться.
— Что ты здесь забыл? — цежу сквозь зубы, практически не шевеля губами. В остальном мирно идем. Не терять же достоинства. Вокруг люди. — Не смей лезть в систему моего основного образования. Убирайся.
Егорыныч гогочет. Коротко, но с размахом. Чуть морда не трескается.
Мне же критически душно становится. Кислород исчезает, словно не на открытом воздухе находимся, а в каком-то, чтоб его, подвале без намеков на вентиляцию.
А он еще, приподнимая в издевке бровь, скашивает выжигающий кровь взгляд.
— И чем же ты, прелесть моя, собралась брать задачки по физике, если не имеешь понятия даже о работе закона сохранения энергии? Ничто не исчезает бесследно. Преобразуется. Переходит из одной формы в другую. От одного тела к другому, — вдалбливает глухо. — Это общая система. Замкнутая.
— Закон сохранения энергии лучше тебя знаю! Замкнутая система? Это у тебя от башки до башки все по кругу гоняет! На меня не действует!
Он хмурится и давит языком в щеку, надувая ту холмом. Мгновение, и так же сердито следует под верхнюю губу. А затем… Уф-ф-ф!!! Долбаный Егорыныч швыряет мою сумку плетущимся за нами корешам-дебилоидам.
«Времена года» Вивальди внутри меня резко сменяет «Реквием» Моцарта.
Торможу, резко высвобождаю локоть из захвата и поворачиваюсь к Нечаеву всем корпусом.
— Что творишь, животное?! — рычу, впиваясь в ненавистную рожу взглядом.
Он ухмыляется. Ухмыляется и наступает.
— Агния! — зовет Степан Геннадьевич.
А следовательно, видит. Меня. Нас.
О, Господи…
Видит то, как чертов Нечаев обнимает, скрещивая свои долговязые руки за моей спиной, вдавливая в каменную грудь и наглухо перекрывая доступ к воздуху, людям, реальности… Ко всему остальному миру!
«Что за… идиот…» — задыхаясь, не могу формулировать связно даже мысли.
Его горячая колючая щека скользит по моей, и… Внутри меня как будто сверхнапряжение врубают. Оно курсирует по нервным окончаниям и с треском взмывает вверх, чтобы шарахнуть на пике сотнями салютов.
— Что ты себе позволяешь?!
Верзила ржет и, якобы забавляясь, не дает мне вырваться.
— Агния! — вновь зовет Степан Геннадьевич.
Удивленно и вместе с тем настороженно.
Я так отчаянно багровею, что возникают опасения за кожу. Не сварится ли?.. Удерживающий меня Нечаев, принимая похлопывания и тупые комментарии от хохочущих вместе с ним товарищей, эту кожу дополнительным испытаниям подвергает. Смотрит так, будто не смеется вовсе. Ни капли веселья в его глазах нет. Там — адский жар. Прямой и жесткий. Прожигают, как сварочные лучи.
— Агния!
После третьего окрика учителя — громкого и властного — шизанутые Драконы, наконец, отступают. Сворачивая устроенный балаган, с ехидной почтительностью возвращают мне сумку.
— Придурки, — шиплю я. — Ненавижу.
— Это взаимно, — напоминает Яббаров, не прекращая улыбаться.
Нечаев же, поджимая губы, только взглядом меня раздирает. Разносит на атомы, гад.
— Глаза убрал, — резко отвешиваю я. — Кабина треснет.
— Да пошла ты… — роняет он на приглушенном свисте.
Я деловито прижимаю сумку к боку и с презрением перехватываю:
— Гулливер недоделанный!
— Лилипутка с манией величия. Сувенирный экспонат.
— Кривая шпала!
— Мелкая коряга.
Перепалка набирает обороты, пока Степан Геннадьевич, сорвавшись на крик, не рявкает:
— Агния Филатова! Сейчас же сюда!
Сцепив зубы, разворачиваюсь и иду к учителю. Без спешки, конечно. Я ни к кому не бегаю. Еще и недовольством физика окатываю.
— Еще раз повысите на меня голос, сами свою олимпиаду писать будете, — вытягиваю твердым тоном.
  
Степан Геннадьевич краснеет, нервно оглядывается, прочищает горло, но на мое предупреждение ответить не решается. Вместо этого суетливо разыгрывает бурную деятельность: делает перекличку, дает короткий, ни фига не исчерпывающий инструктаж и проводит нас в здание.