Влюбляться запрещено (СИ)

— Я тя прошу, родной, ты только с лестницы, как с занавесок, не падай, — успевает стебануть его Набиев.
Я притормаживаю.
Что-то сверкает в грязной массе, и я, дурак, наклоняюсь, чтобы подобрать.
Камень из короны Филатовой. Чем не бриллиант? Годный трофей.
Пряча в карман, оборачиваюсь. Она перехватывает мой чумной взгляд — нутром чую. Сам концентрируюсь позже — наводить резкость все сложнее. Когда же ловлю девчонку в фокус, в грудь ударяет жаркая волна. И соскальзывает она до самых пят. Напрягаю все мышцы, чтобы не дать контуженному телу дрогнуть от волнения. Но… Стальной каркас не спасает. Сотрясает. Еще как сотрясает. Колотит, как припадочного.
  
— В следующий раз я тебе язык откушу, понял?!
Я лишь ухмыляюсь.
Из окна выхожу последним. За ним, со стороны сквера, ждет пожарная машина. Пока спускаюсь по выдвижной лестнице вниз, слышу, как у говнозистов с грохотом вскрывают дверь.
Ба-бах!
— Фамилии?! Кто это был?! — рев Филатова, должно быть, до морвокзала долетает.
Странно, что вдогонку из дробовика не палит.
Позже я узнаю, что Немезида не сдала нас и не позволила это сделать другим.
Ну а в этот вечер… Часа два еще катаемся на пожарке по городу.
После всех ха-ха сдаюсь со своим сотрясением врачам.
Наутро Пима и его брательник получают от бати за машину мощную пилюлину. Ну и остальные от своих, конечно, по цепочке следом. Я в том числе.
  
Эпизод одиннадцатый: Эпохальный саботаж
 
Февраль третьего года войны.
— Чертов гад… Ему идет форма, — вытягиваю с придыханием, не отрывая взгляда от вышедшего на лед Нечаева.
Форма у «Драконов», что естественно, один в один — черная с элементами белого, а я этого верзилу выцепила вмиг. Блин, в защите его плечи шире дверного проема. И шлем этот… Ничего он не скрывает. Наглую морду за версту видно.
Как я его ненавижу!
Ненавижу так, что в груди звенит. По ребрам будто палками молотит. И все эти удары, конечно же, изнутри.
Пока я пылаю гневом, разбросанные по сектору фанатки врубают позорный вой.
— НЕ-ЧА-ЕВ! НЕ-ЧА-ЕВ! НЕ-ЧА-ЕВ!
Дешевые шавки.
Другие фамилии тоже звучат. Но другие меня не интересуют. Плевать. Все мимо.
За грудиной конкретно так дает жаром, но я прибегаю к хитрости, приравнивая ледовую арену к полю гладиаторской бойни, и внешне на изи выдерживаю императорское равнодушие.
— Надо же… — толкаю с ленивым презрением. Разглядываю скандирующих паскудную фамилию Горыныча, как ободранных побирушек. Всего одну небольшую паузу делаю, чтобы не задохнутся от злости. И с той же легкостью добиваю: — Какие жалкие. Жуть.
— Мне страшно, — шепчет с трудом выдерживающая напряжение Истомина.
Я тут же жалею, что взяла ее с собой.
— Нечего бояться, — заверяю я холодно. Но руку Насти нахожу. Ободряюще сжимаю своей. — Все будет хорошо, — заверяю, едва встречаемся взглядами.
— Мы на его территории, Агусь… Не думаю, что Нечаеву это понравится.
— Конечно, не понравится, — коварно усмехаюсь. — В этом весь фокус. Именно за его нервами я на его территорию и пришла. Да вкусит враг мой ту же шаткость, что чувствую я, когда он вламывается на мою.
После этих слов встаю, выхожу из ряда и с аристократически выдержанной подачей спускаюсь к борту арены. Тяжелая и тягучая металл-композиция, под которую хоккеисты совершают стартовую раскатку, этому действу ничуть не мешает. Напротив, лишь усиливает драйв. Натасканный в предвкушении схватки боевой дух достигает запредельных высот. Буквально срывает мне крышу, хоть внешне я виду не подаю.
Ненавистный Нечаев скользит по льду не просто уверенно… Угрожающе уверенно. Каждое движения отточено так, будто он в чертовых коньках и с дурацкой клюшкой родился.
Гребаный Левиафан.
Сердце бьет с таким грандиозным размахом, словно мне лично с этим гигантом сражаться предстоит. И вовсе не метафорически, а в прямом смысле физически.
Едва я останавливаюсь у борта, Нечаев, как по команде, поворачивает голову.
Ух ты… Боже мой…
Замечает. Узнает. Со скрежетом, срезая лед стружкой, выписывает жесткую дугу вбок.
Вау… Что за махина этот Левиафан…
Ту-дух… Сердце падает. Подрывается. И снова бросается в работу с ранее незнакомой мне силой. Кажется, меня вот-вот разорвет.
Но я вскидываю руку и с улыбкой машу, приветствуя чешуйчатого, как случайно замеченного на чинном светском рауте старого знакомого.
Он взмахивает клюшкой, разворачивается и, приняв агрессивный упор, летит ко мне.
Бо-о-ж-же…
В глазах Егорыныча сверкает такая лютая вспышка, что залей даже решетку его шлема вглухую свинцом — не спасло бы. Стекло над бортом — подавно не защищает. Меня прожигает огненными лучами. Насквозь.
Благо я сильная.
«Зато не холодно», — мыслю позитивно, элегантно поправляя бортики пальто.
С разрывающим виски пульсом сохраняю улыбку.
— Тебя, блин, попаяло? Какого беса ты здесь? — рычит Егорыныч, врезаясь коньками в борт. Удар такой, что тот сотрясается. Я не в курсе, куда эта энергия уходит. Но вероятнее всего, что в пол. Потому как от него по моим ногам поднимаются вибрации. Вбиваясь в позвоночник, они пробирают до мурашек. Только наработанная за годы войны выучка фиксирует меня на месте, не позволяя вздрогнуть и отшатнуться. — На воздух. Быстро.
Выдерживаю неподвижность.
— А что не так, Нечаев? Вспотел до начала игры? Бедняжка. Ты же по всем фронтам в моей жизни прописался, не так ли? Та-а-ак, — растягиваю театрально. — И вот я решила: отныне тоже буду изводить тебя своим расчудесным, ослепительным, благодатным и, несомненно, незабвенным присутствием, — выписываю ядовито.
Он жжет меня таким взглядом, что вынести без ущерба просто невозможно. Какой бы закаленной я против него не была, внутри, в каждой клеточке, происходит аномальный распад, будто меня облучают.
— Не взорвись, — толкаю с ироничной заботой, якобы безразлично наблюдая за тем, как резко вздымаются на вдохах его плечи.
— Убирайся, — рокочет громила и срывает свой воспаленный взгляд куда-то вверх — на самую вершину трибуны.
Я прослеживаю траекторию и устанавливаю контакт с темноволосой кудрявой женщиной.
Черт! Это его мать! Дракониха!
За ворот лимонного джемпера тут же швыряет новую горсть мурашек. Хватаю себя руками, вбиваю в позвоночник стержень и поворачиваюсь обратно к Егору.
Растягиваю губы в едкой улыбке и расчетливо роняю:
— Ты как будто напуган…
— Че, блин?
Сталкивает брови, напрягает челюсти и свирепо надвигается.
Я не двигаюсь.
Развиваю мысль:
— Будто тебе влетит, если мамочка узнает, что ты балуешься…
— Заткнись, ля, — гаркает Нечай, почти ударяя ладонью по разделяющему нас стеклу.
В последний момент останавливается — еще один взгляд на трибуну, и лапа в черной перчатке просто прижимается к стеклу. Я заливаюсь смехом и, раскачивая романтическую сцену, приклеиваю с другой стороны свою.
Пережженный взгляд Егорыныча цепляет мой. И я… Я теряю дыхание, стоит моему здравомыслию отмерить зашкаливающий уровень опасности.
Тьма египетская… Как же он зол!
— Готовь саван, — цедит как приговор.
— Траншеи рой, — отражаю, не моргнув.
Но руки не убираем. Ни Нечаев, ни я.
Его пальцы скользят по стеклу, будто проверяя прочность преграды — вверх и снова вниз, с ленцой палача. И я морщусь в подспудном ожидании того самого удара. Но нет, он и в этот раз не следует.
— Ну, удачи… — отвешиваю с пренебрежением. Стекло потеет. Голос совсем минимально, но срывается. — Не посрами фан-клуб своих шавок. А то даже эти… — роняю с презрением и замолкаю, выдерживая многозначительную паузу, — …разбегутся.
  
— Холуям своим удачи желать будешь, — чеканит он, скашивая свой убийственный взгляд на маячащего рядом Пенцарского.
Тот, судя по цвету формы, в противоположной команде. Название не читается, а логотип мне ни о чем не говорит. Да и не волнует. Хоть мы и одноклассники. Я Пенцарского в упор не вижу. Даже сейчас не здороваюсь.