Грехи отцов

Плохо мы спали в эту ночь, и на рассвете Эмили отправилась к комнате Энид, послушать у двери. Там было тихо, и Эмили вернулась несколько успокоенная, в надежде, что девушка спит. Но позже утром оказалось, что она больна. Послали за доктором, нашедшим ее положение серьезным и предписавшим полное спокойствие, физическое и душевное.
Первое предписание легко было исполнить, второе же было, конечно, невозможно, но мы ничего не сказали об этом постороннему человеку. Три недели пролежала наша Энид на краю могилы, и три недели мы провели в страшном напряжении. Ральф совсем извелся и по целым дням как тень бродил из комнаты в комнату. Наконец, когда жизнь уже едва теплилась в изможденном недугом теле Энид, произошел поворот к лучшему, и доктор обещал нам выздоровление нашей любимицы. По мере того, как оживала она, оживали и мы. Но все-таки прошло более шести недель, прежде чем Энид могла сидеть на своей постели, держать в руках ложку, не роняя ее из трясущихся пальцев, и перекидываться с нами короткими фразами. Как часто бывает после воспаления в мозгу и сильного нервного потрясения, Энид позабыла решительно все, что произошло до ее болезни. Она никогда не вспоминала ни о рукописи, ни о своих поисках за нею, а об отце говорила, как будто он еще был жив. Иногда в разговоре она внезапно останавливалась, обводила нас недоумевающим взором и наморщивала брови, точно силясь что-то припомнить; но выражение это так же внезапно исчезало, и она продолжала разговор как ни в чем не бывало. Эти маленькие странности меня порядком тревожили, и я передал свои опасения Ральфу, но он нетерпеливо отвечал, что после такой болезни скоро поправиться нельзя и что это пройдет, как только они сыграют свадьбу и он увезет ее на юг.
  
Видя, что с Ральфом об этом нечего толковать, я обратился к все еще посещавшему нас доктору, оказавшемуся очень милым, опытным и знающим господином и, слегка описав ему причину болезни девушки, просил откровенно сказать мне, не будет ли перенесенное ею нравственное потрясение иметь дальнейшие последствия.
— Во избежание всяких случайностей, — подумав, отвечал доктор, — лучше было бы тотчас увезти ее куда-нибудь, хоть бы в Шотландию, например. Под свежими впечатлениями деятельность мозга восстановится скорее, и если пробудятся какие-нибудь воспоминания, то при новой, меняющейся обстановке они уже не так сильно и не так болезненно повлияют на нее.
Эмили и Ральф с восхищением ухватились за предложение доктора, Энид же отнеслась к этому гораздо равнодушнее, хотя мы яркими красками расписывали ей красоты шотландских гор и озер.
Доктор был прав: уже через несколько дней девушка сделалась гораздо веселее, оживленнее и ласковее к Ральфу, без которого, казалось, она не могла провести часу. Они были постоянно вместе и пропадали в горах и лесах по целым дням. Но Ральф что-то не очень был весел.
— Ну, как дела? — спросил я его однажды вечером, когда дамы уже ушли спать. — Скоро ли свадьба?
— Ничего не знаю, старина, — уныло отвечал он. — Уж об чем мы не переговорили, а как только я заикнусь насчет этого, она посмотрит на меня, нахмурит лоб, точно бывало в Херн-Лодже и, мне кажется, даже не слышит, что я говорю. По крайней мере, ни разу еще она мне ничего не ответила.
— Повременить нужно, — посоветовал я, — видно, она еще не совсем оправилась.
Я взял всего двухнедельный отпуск из своей конторы, и нам скоро пришлось покинуть Шотландию, но и эта короткая поездка принесла огромную пользу Энид; иногда нам казалось, что миновали все надежды и что она полна новой жизни, так она бывала весела и довольна. Но одно удивляло нас: ее полное молчание о прошлом. Она держала себя с нами так, точно никогда нигде в другом месте не жила и никого не знавала, кроме нас. Маленький сынишка наш визжал от восторга при виде ее, так она умела его привязать к себе своею веселостью и лаской. С своей стороны, мы также обращались с нею как с родной и ни словом не намекали на предшествовавшие события. Проклятую рукопись я запрятал на самое дно своего бюро, и часто меня забирало искушение сжечь ее, но все казалось, что, может быть, к чему-нибудь она пригодится. Еще до болезни, по приезде из Испании, Энид распорядилась своими денежными делами так что ей ежемесячно высылалась известная сумма от ее баядосского банкира, и эти деньги она тратила как ей было угодно. Во время ее болезни получал деньги и расписывался в получении я, да так продолжалось и после ее выздоровления. Я боялся напомнить ей об Испании, показав иностранный чек, а она просто брала от меня деньги, ничего не спрашивая и, купив, что ей нужно, отдавала остаток мне или Эмили. Так прошло еще полгода. Ральф возобновил свое предложение. Он сделал это с трепещущим сердцем, боясь отказа, но, к его неописанной радости, Энид вся просияла и с счастливой улыбкой протянула ему руки. Такое веселье было у нас в этот день, как я и не запомню. Случайно приехало несколько моих друзей и подруг моей Эмили; после обеда в гостиной играли в разные игры, много смеялись и шутили, а потом даже устроились танцы. Разумеется, Ральф ни на шаг не отходил от своей невесты, которая в этот вечер была олицетворением красоты и счастья. Да, все веселились, кроме меня: у меня все время словно камень лежал на сердце.
— Не будь же такой кислый, — шепнула Эмили, проходя мимо меня, — ты точно на похороны явился.
Я сделал над собою усилие и вмешался в веселую болтовню, но на душе было по-прежнему тяжело.
Свадьба назначена была через шесть недель и этот промежуток пролетел незаметно. Ральф летал то в свое именье, где он устраивал себе гнездышко, то в Лондон за покупками, то к нам. Эмили с невестой, как водится, погрузились в заботы о приданом, и прелестная головка Энид была вечно склонена над всевозможными рюшами, бантами, кружевами, которыми она собственноручно украшала разные принадлежности своего туалета. У нее было бездна вкуса, и всякой безделке она умела придать грацию и изящество.
Брачная церемония совершилась в назначенный день, в назначенный час, в должном порядке. Все единодушно восхищались красивой парочкой, и сияющая счастьем Энид с сердечною приветливостью отвечала на благопожелания многочисленных гостей.
Молодые уехали, и дом наш в первые дни казался нам пустыней, после недавно наполнявшего его оживления. Мы с нетерпением начали ожидать обещанного нам Ральфом визита: он намеревался провести у нас два дня по пути на континент, куда он хотел отправится на зиму с своей Энид. Недели три спустя после свадьбы мы получили от новобрачных общее письмо, дышавшее самым искренним счастьем и полное задушевной нежности к нам. Мы были искренно обрадованы, и все мои прежние страхи показались мне смешными и нелепыми. Эмили торжествовала: она всегда оспаривала мои опасения и сердилась на меня за них. В приписке Ральф предупреждал нас о своем прибытии в Херн-Лодж через неделю, так как дорогая Энид горит желанием поскорее увидаться со своими милыми друзьями.
За два дня до приезда молодых, по обыкновению, я отправился утром в город, в контору, но едва просидел там час, как меня вызвал писец, говоря, что меня спрашивает какая то дама. Предчувствуя беду, я поспешно сбежал вниз, в приемную и увидал Эмили. Она безмолвно протянула мне депешу, принесенную в Херн-Лодж полчаса после моего ухода. Депеша была от Ральфа и гласила: «Прошу миссис Уэльтер поспешить к нам. Энид заболела».
— Я не могла ехать, не сказавшись тебе, Джон, — сказала Эмили. — Если ты можешь бросить контору и вернуться домой, чтобы наш мальчик не остался без присмотра, то я поеду с следующим поездом, я совсем готова. Если же ты не можешь уйти отсюда, то я телеграфирую Ральфу, что буду завтра, а пока устроюсь как-нибудь дома.
  
Я мог отлучиться из конторы на два-три дня и отправил Эмили к Гэрингам. Она вернулась на другой день к вечеру в горести и отчаянии, которые трудно описать. Кое-как, из ее несвязных восклицаний и прерываемых слезами рассказов, я понял, что мои худшие опасения осуществились. В первые дни, когда Ральф не был способен говорить ни о чем, кроме своей любви, Энид казалась бесконечно счастливой и совершенно спокойной наслаждалась своим новым положением хозяйки дома и боготворимой жены. С своей стороны, она едва ли меньше ухаживала за Ральфом, чем он за нею: она старалась предупреждать его малейшее желание, ловила его взгляды и была олицетворением преданности. Однажды, гуляя вечером по парку после дождя, Энид немного простудилась и начала кашлять. Погода в это время вообще испортилась, так как наступила осень, и Ральф решил, не откладывая, уехать в Италию, о чем он и прежде мечтал. Энид согласилась на все его планы, интересуясь собственно не путешествием, но предполагавшимся предварительным визитом к нам: она искренно нас любила, и даже в полноте счастья сердце бедняжки стремилось к нам. Несколько дней прошло в сборах и приготовлениях; Ральф прислал нам то письмо, о котором я упоминал, и затем занялся подробным маршрутом путешествия. Ему хотелось показать Энид все лучшие уголки Европы. Обложившись картами и путеводителями, он призвал в гостиную Энид и начал ее спрашивать, куда она хочет ехать прежде всего.