Скверная жизнь дракона. Книга восьмая (СИ)
После второго добытого микла я решил не идти вдоль границы скверны, а пройти вглубь, к стоящему поодаль фласкарцу. Нечто неестественно жёлто-зеленоватого цвета привлекло моё внимание, выделяясь на фоне безжизненной серой земли.
Дыхание перехватило, грудь пробил спазм, по спине пробежал холодок. Я схватил девочку за шиворот и побежал, стараясь как можно быстрее убраться из скверны. Мы выскочили, я запнулся, упал на грубую сухую землю. Сознание ломом пробил страх, оно не могло контролировать тело. Оно само, как-то само отползло дальше, перевернулось на спину и вытянуло перед грудью посох, защищаясь от увиденного.
Не знаю, сколько я просидел на земле, с вытянутым перед собой посохом, содрогаясь от страха и пристально смотря в скверную рощу. Девочка сидела на корточках за моей спиной, испугано закрывая ушки руками. Я отпустил посох, прикрыл глаза ладонями и мелко задрожал от схлынувшего адреналина. Страх высушил меня, выжал, изничтожил. И, пожри меня скверн — наверно, это даже хорошо. При моральном опустошении очень легко выкинуть что-то из памяти. А выкинуть кое-что мне придётся всенепременнейше.
Я ещё несколько минут посидел на земле, собрался с мыслями и аккуратно встал. Ноги дрожали, руки ослабли — но я обязан закончить начатое. Я добуду микл для себя, а после — я обязательно забуду увиденное. Забуду, что на свободном от полного захвата скверной южном материке, в какой-то неизвестной скверной рощице я увидел отголосок прошедших шесть лет назад событий. Забуду, что увидел поглощённый на материке скверны, сандаль из травяных скручонок.
Глава 3
Часть 1
Каждая грунтовая дорога за несколько километров перед городом превращается в мощённую камнем мостовую. Уже несколько минут я идут по такой дороге, ботинки шлёпают по лужам, вода потоками стекает с дороги, а дождь тарабанит по плащу. Ветер задувает струйки ливня под капюшон, ежеминутно приходится утирать лицо и гневно сплёвывать.
— Хозяин, — позвала меня девочка. Я шёл позади одной из повозок, крытых полукруглым тентом. Из аккуратно приоткрытого полога тента на меня с тревогой смотрели два красных как рубины глаза.
— Спрячься в повозку. Простынешь, и лечи потом тебя, — сказал я интонацией, не терпящей пререканий. Девочка кивнула и исчезла за тканью тента.
— А вы, добрый господин, всё же, нянька, — с ехидцой промурлыкала женщина, шедшая рядом.
— Не смешно.
— Да будет вам, сколько… — начала говорить жена начальника охраны каравана, да её прервал грубый выкрик со стороны первой повозки.
— Стены города, госока. Трайск. Прибыли, мать его, — перекрикивая ливень орал мужик с гладковыбритой головой и вечным волчьим оскалом. Ему ответил разрозненный хор радостных выкриков, кои даже ливень не смог заглушить.
— Хозяин, город, — радостно прощебетала девочка, высунув мордашку.
— Мелкое наказание моей скверной жизни. Спрячься, кому сказал? — я гневно посмотрел на девочку. Та ойкнула и мышкой скрылась в повозке.
— Нянька, добродушный господин, — мурлыкнула женщина.
— Не смешно, — недовольно огрызнулся я, на что женщина залилась хохотом.
Чуть меньше месяца назад, после логова гоблинов и двух скверных мест, мы с девочкой вышли к долгожданному городу. Стража удивилась ксату, путешествовавшему без каравана и охраны, и уже хотела не впустить меня в город — но их образумили две эмблемы на моём гримуаре. Ожидавший в городе караван от Ганзейской торговой лиги рванул на севере уже на следующий день, и весь месяц только и двигался между городами без задержек. В каждом городе караван предусмотрительно ждал провиант и прочая снедь в дорогу, по приезде охранникам оставалось перетаскать припасы, чтобы следующим утром выехать из города.
Весь месяц я шёл рядом с одной из повозок, а девочка сидела в ней, у края. В первую неделю она доучивала алфавит, после — читала вслух книгу с рассказами. К концу пути знакомые слова она читала практически без запинки, а новые сперва проговаривала про себя несколько раз. В этот момент брови на маленьком лбу практически сливались от напряжения, но каждое следующее новое слово давалось девочке всё легче и легче. Позавчера так вообще, на вечернем привале я сказал ей открыть ещё не читанный последний рассказ, и девочка практически без запинок прочитала его вслух, лишь разок прокашлявшись от пересохшего рта.
Весь месяц охранники и караванщики Ганзы старались не замечать присутствия девочки, а на привалах дожидались, пока та отойдёт в сторону, прежде чем подготавливать лагерь. А если девочку и замечали, то смотрели на неё как на нестерпимо зловонную кучу, которую бы неплохо хотя бы закопать.
Весь месяц я разговаривал с девочкой, объясняя ей всякое: почему при въезде в новый город каждый раз приходится доказывать свою личность; почему мы нигде не останавливаемся; и почему я иду пешком, а девочка сидит в повозке. Последнее очевидно — она идёт много медленней. Даже сегодня, когда колёса въехали на мостовую и повозки перестало раскачивать от ухабов накатанных грунтовок — девочка всё никак не могла вытащить шило из причинного места.
— Будет вам, добродушный господин, — мурлыкнула женщина, поправив капюшон. — Вы с этим существом спали вместе в одной палатке. Всё рассказывали, даже рот утирали. Может быть, вы вместе моетесь и спинку трёте?
Я раздражённо посмотрел женщине в глаза, но ответить ничего не смог. А что ответить на правду?
— Не серчайте, добродушный господин. Все ж помнят, как оно выглядело… тогда, около леса скверного. Сейчас, не знай я о второй паре рук, и посчитала бы это простой девчонкой из тёмных эльфов. Что вы сделали?
— Холил и лелеял, — ответил я, на что женщина скептически посмотрела на меня. — А вот не надо. Или хочешь сказать, что не расцветёшь, если твой муж не будет тебя всячески баловать?
Впереди раздалось громогласное чихание, женщина тихонько захихикала.
— Мой муженёк меня любит, — кокетливо улыбнулась женщина, проведя ладонями по стёганной броне, плотно прижимая их к груди и талии. — И, сами судите, насколько я отвечаю ему.
— Вот и ответ. Простая забота.
— А, зачем? Ведь не просто так вы с этим существом нянчитесь. У вас есть что-то для него, господин. Какая-то задача. Вы ведь не для утех откармливаете, — мурлыкнула женщина, глазками стрельнув мне на промежность. — Зачем же вы о ней так заботитесь?
— Хотел бы я знать ответ на этот вопрос.
— Неужели вы из этих? Из чертил.
— Кого? — я от оторопи чуть не замер на месте.
— Из чертей. Черти, чёрт. Такая группа разумных, — женщина кинула задумчивый взгляд на тент повозки, за которым скрывалась девочка. — Я их не видела, но чудики те ещё. Они больные, добродушный господин. Говорят, будто те считают этих существ равными нам, высшим разумным.
— Девочка говорит как мы, и мысли у неё движутся как у нас.
— Нет, добродушный господин. И гоблины говорить умеют, и думают дебильно, но думают. Черти считают, что такие существа — как мы, имеют право жить свободно, и всё остальное.
— Какая крамола, — я едва сдержал в себе сарказм. — Но ведь, напомню, ещё несколько десятков лет троптосов только убивали.
— А, может, и к лучшему?
Я ничего не ответил. Не хотел. Понятно, что ненависть к топтосам культивируется церковью примерно на уровне ненависти к ксатам — но неожиданно, что даже в таком мире могут появиться подобные разумные. Но удивляться нечему, за последние года я иногда встречал редкие зачатки гуманизма. «Назови цену жизнии получи свои гроши» — отличная фраза, хоть за жизни крылатых разумных я даже кулька песка не дам.
Вдалеке вспыхнула молния, гром волной пронёсся по верхушкам деревьев. В повозке раздалось шебуршание и в отогнутом пологе опять появилось маленькое личико со светло-фиолетовой кожей. Девочка несколько взволнованно смотрела на меня. Я тяжело вздохнул и покачал головой, не найдя слов в очередной раз сказать малышке укрыться в повозке. Шедшая рядом женщина по-своему истолковала мой вздох, и ещё сильнее саркастично заулыбалась.