Вольный стрелок
Анчар воткнул топор в колоду, положил на макушку свою любимую плоскую войлочную шапочку и стал, напевая «по аэродрому, по аэродрому», класть у стены поленницу, чтобы каждое сухое полешко еще и напиталось солнечным жаром.
Пора и мне, стало быть, за работу. Долгая дорога начинается с первого шага, мудрые китайцы говорят.
Я поменял пижаму на плавки, покопался в чуланчике – подобрал себе ласты, маску и трубку – и пошел на пляж: не терпелось взглянуть на этот «райский» уголок со стороны моря. Тем более что утреннее солнышко оченно к тому располагало: невысоко поднявшись над водой, могло бросить какой-нибудь шальной луч в линзы бинокля. Если он там, в зарослях, есть, конечно. И если им, дурак, пользуется. Что вряд ли…
Море тихо шуршало, играя мелкими ракушками и крабовыми клешнями; край его, набегая на берег игрушечной волной, таял в песке, пузырясь и шипя. Словно песок был уже горячим, а вода еще холодной.
Я присел на вырубленную из цельного камня скамью (не Анчар ли топором потрудился?) и, мечтательно склонив к плечу голову (не спится дураку), стал вглядываться в романтически-розовую морскую гладь.
Справа ее грубо обрубал крутой, почти вертикальный срез горы. По центру, километрах в двух от берега, купалось несколько островков, точнее – камней, будто торчали из воды лобастые головы любопытных морских чудищ. И шнырял между ними красивый белый катерок. Любопытный такой, застенчивый.
Слева берег был не так крут. Прижавшись к нему, сонно покачивались расчаленные яхты: одна большая, парусно-моторная, с двумя рубками и тентом над палубой; другая – крошечный швертбот, из которого торчал пучок разложенных телескопических удилищ.
Чуть подальше уходила в море коса, которая, как я узнал позже, так и называлась – Песчаная. За ней, кстати, катерок и скрылся.
Вот и вся диспозиция. Или дислокация.
Я вошел в воду, надел ласты. Сполоснул изнутри маску, оставив в ней чуточку воды, чтобы не потело стекло, и поплыл, опустив лицо в воду, мерно работая ластами, как пароход плицами, только без брызг. А «дельфином» так и не научился. Не успел.
Солнце стояло невысоко, лучи его скользили по поверхности воды, не проникая вглубь – и она казалась от того серой, пасмурной. Но была чистой, и я хорошо видел дно в песчаных рубчиках, которое постепенно терялось в зеленоватой глубине. Стали появляться водоросли, покрытые мидиями камни. Пробежал между ними бойкий краб и сел на попу, угрожающе задрав клешни, когда на него упала моя тень. Плавно скользнула от меня стайка крупных лобанов, и я пожалел, что не захватил ружья.
Впрочем, у меня нынче другая охота. Или за мной?
Я повернулся лицом к берегу и, стоя в воде, чуть перебирая ластами, осмотрел скалы, окружавшие виллу. Они образовывали, замыкаясь, что-то похожее на кривобокую, зеленую изнутри чашу с отколотым со стороны моря краем. Ну, естественно, на дне чаши – вилла (умнее не придумаешь), поверху – сероватой опоясывающей каемкой просматривалась дорога, круто сбегающая у берега к воротам. Но вот что мне показалось: чаша эта не только кривая, но еще и с чуть заметной трещинкой, начинающейся у берега и исчезающей в глубине бухты – не тропа ли, опоясывающая склоны от моря до моря?
Как бы там ни было – за дурное дело Серый взялся. Оградить эту совершенно идиотски расположенную виллу от нежелательного вторжения – явного или тайного – просто невозможно.
Я поплыл к берегу. Тем более что Анчар уже давно махал мне своей шапчонкой.
Он сидел на скамье, курил трубку. У его ног, в песке, – большая деревянная фляга, рядом – деревянное блюдо с фруктами.
Анчар протянул мне кружку, наполненную вином:
– Пей. Хорошо перед завтраком. Такое вино ты никогда не пил. Оно для силы. И для храбрости.
Вино было прекрасное и изумительное – оно возбуждало жажду, его хотелось пить без конца. И я снова подставил кружку под кровавую струю из фляги.
– Сто литров выпьешь, – сказал Анчар, – сто лет проживешь.
– Сто литров разом? – спросил я, переводя дыхание. – Или за сто лет?
– Почему ты всегда смеешься надо мной? – вдруг спросил он. В голосе – ни тени обиды или вражды, только грустный интерес.
– Потому что я тебя боюсь.
Он покачал головой.
– Ты уже ничего не боишься. У тебя все было. И ты все оставил. Потерял.
Все мы здесь такие, подумал я. У всех нас многое было и ничего нет. В конечном итоге…
– Хочешь еще? – Он наклонил флягу. – Это вино только в нашем роду делали. Семейная лоза.
И что-то мелькнуло в его глазах, вернее – погасло. Словно чайка на мгновение уронила на них тень распахнутого крыла, закрыв им ясное солнце.
Ну и команда подобралась. Заговор обреченных.
– Послушай, Анчар, – спросил я не о том, о чем сейчас спросить хотелось. – Тут поверху тропа какая-нибудь есть?
– Есть. Но трудная. Не всякий одолеет.
– Покажешь?
Он кивнул.
– После завтрака свезешь меня в море?
Он даже не спросил – зачем?
– Я море не люблю, укачиваюсь. Но свезу. Пойдем кушать. Все встали уже.
Завтракали на веранде. В тени виноградных лоз, заплетавших решетчатую крышу. Над нами горячо созревали тяжелые гроздья. Листва, когда ее беспокоил ветер, пропускала на миг солнечные лучи, и они бегали по столу, искрились в графинах и бокалах, играли на лезвиях ножей, соскакивали на холодные плиты пола. Отзывались мягким блеском в глазах Виты…
Когда-то мой друг, писатель Прохор, в очередной раз безнадежно влюбленный, высказался в минуту пьяного отчаяния: самая лучшая женщина та, которая утром прекраснее, чем ночью. Тогда я не понял его. Сейчас начал понимать.
…Густые тени длинных ресниц на щеках. Легкие, струящиеся по плечам волосы. Яркий блеск зубов в неожиданной улыбке. Волнующий тембр голоса.
К тому же все, что говорила Вита (даже пустяки о погоде и вкусе вина), казалось очень значительным, наполненным глубоким, сокровенным смыслом.
Почему так? Да кто же скажет? Может быть, ее словам придавала глубину и цвет очаровательная артикуляция свежих красивых губ. Может быть, Вита благодарила улыбкой за то, что ее понимают. Может быть, внимательный добрый взгляд обещал, что будто она вот-вот скажет о тебе что-то очень хорошее, чего не знала даже твоя мама. И скажет громко, для всех…
Словом, как говаривал Прохор, женщина из далекого, волшебного юношеского сна. Такую женщину провожаешь тоскующим взглядом, щемящим сердцем. Словно знаешь: ты никогда не будешь с нею счастлив… она не будет счастлива с тобой… она никогда не будет твоей… она сама никогда не будет счастлива…
…Когда Вита отбросила салфетку и, на мгновение прижавшись щекой к плечу Мещерского, встала и пошла к морю, за столом стало пусто. Даже солнечные блики забегали по-другому, метались так, словно что-то потеряли.
Мещерский, прервав разговор, с нескрываемой горькой нежностью посмотрел ей вслед. Ну-ну…
Анчар собрал со стола посуду на сервировочный столик и укатил его в дом.
– Я могу давать ему поручения от вашего имени? – спросил я Мещерского, кивнув на дверь.
– Все, что считаете нужным. – И уточнил: – Разумеется, в пределах ваших обязанностей.
– Сейчас мы возьмем швертбот и выйдем в море. Надолго.
– Могу я узнать – зачем? – с чуть заметной издевкой.
– Позже. Когда мы вернемся. – И мягко отбил его подачу. – Если будет результат. И если, разумеется, я сочту необходимым сообщить его вам. В пределах моих обязанностей.
Пока Анчар готовил лодку, я, как беспечный и любопытный гость, немного пошлялся по территории, принятой мною под охрану. Было не только полезно, но интересно тоже.
Стараниями Анчара (воина и земледельца) вилла больше походила на хорошую ферму. Виноградные шпалеры, скромный садик десятка на два корней – ореховые, черешневые, абрикосовые, персиковые и мандариновые деревья; ухоженные грядки, даже теплицы и парники для самой ранней зелени. В глубине – гараж на две машины (вторая – японский джип), сарайчик с автономным дизельным генератором на случай перебоев с подачей электроэнергии, маленький трактор под навесом, серебристый металлический куб, видимо, для водоснабжения.