Семьдесят два градуса ниже нуля. В ловушке. Трудно отпускает Антарктида

— И что ж ты за человек, Евгений Палыч, того тебе не хочется, другого. Тебе бы с нами в войну в саперной роте поробить, узнал бы, за что кашу дают.
— Я же не говорю, что вообще не хочу работать, — стал оправдываться Пухов, — я только за то, чтобы каждый делал свое дело.
— С неба льет, — сердито гудел Нетудыхата, — немец стреляет, а мы понтон наводим, и никаких тебе вопросов. Руки опустил — жизнь загубил… Вот тебе шах!.. А вот тебе и мат!
— Это не по правилам! — расстроился Пухов. — Я грубо зевнул!
И тут я услышал голос Груздева — холодный, вежливый, саркастичный.
— Простите, Иван Тарасович, что вмешиваюсь в ваш содержательный разговор. Насколько я понял, вы объяснили Пухову, как тяжело воевать. Так?
— Ну, так.
— Это очень мило с вашей стороны, — продолжал Груздев, — особенно если учесть, что Пухов всю войну провел в морской пехоте, награжден двумя орденами и был трижды ранен.
Я не удержался и заглянул в кают-компанию: Нетудыхата с немым удивлением уставился на Пухова, который явно смутился и стал делать массу ненужных, суетливых движений.
— Как же так, Евгений Палыч… — растерялся Нетудыхата.
— А вот так. — Груздев усмехнулся. — Знал я, Пухов, скромников, но ведь вы — просто уникум! Вы же буквально приглашаете желающих помыкать собой. Вы же на шее седло носите!
— Георгий Борисович… — взмолился Пухов.
— Удивительно, что еще пингвины не издеваются над вами, — не унимался Груздев. — Впрочем, они порядочнее людей… Ваш ход, Иван Тарасович!
Вот вам и Пухов! Знал я его лет десять, хотя зимовать вместе не доводилось, но о его военном прошлом — кроме того, что он участник войны, — не имел ни малейшего представления. Когда в День Победы мы вспоминали за столом разные случаи, Пухов отмалчивался, и все решили, что был он в глубоком тылу и поведать ему не о чем.
Я испытываю равное недоверие к людям, которые рассказывают о себе все или, наоборот, не рассказывают ничего. Мне претят как излишняя откровенность болтуна, словно обнажающегося догола, так и чрезмерная скрытность, побуждающая невольно задумываться о малосимпатичных причинах, ее вызывающих. Конечно, у каждого должно быть что-то совершенно личное, сокровенное, знать о котором могут лишь он сам и его интимный друг, если таковой имеется. Но зачем человеку скрывать лучшее, что у него есть? Я знал людей, живущих на одни только проценты со своего прошлого; гордиться прошлым — это каждому понятно, но эксплуатировать его, на мой взгляд, безнравственно. Пухов же поступал совершенно наоборот — то ли из-за болезненной скромности, то ли из-за нелепого опасения показаться другим, чем его привыкли видеть. Достоевщина какая-то!
А спустя несколько часов новое открытие добавило пищи этим размышлениям. Я все еще лежал в постели, читая о приключениях милого моему сердцу профессора Челленджера, когда из кают-компании донесся голос Вени: «Док, сними гитару, душа просится наружу!» Я не большой любитель Вениного пения, слишком в нем много разгульной одесской лихости, но эта песня была полярная и явно мне неизвестная. И главное — пел ее Веня не так, как обычно, и слова в ней были не совсем для него обычные. Я прислушался.
 
 
А у нас здесь такое лето —
 
Продирает мороз до слез.
 
Промерзает насквозь планета,
 
Промерзает душа насквозь.
 
Но радист сотворит мне чудо,
 
И возникнет совсем живой
 
Ниоткуда и отовсюду
 
Еле слышимый голос твой…
 
 
Дальше шел припев, который показался мне банальным, а затем слова:
 
 
Нам эфир помешать стремится,
 
В нем шумы, голоса и джаз.
 
Но опять я иду к радисту
 
И опять выхожу на связь.
 
И к наушникам, чуть согретым,
 
Приникаю, едва дыша…
 
И оттаивает планета,
 
И оттаивает душа…
 
 
Песня мне понравилась; впрочем, не только мне, по просьбе ребят Веня спел ее снова. Вскоре он зашел проверить, работает ли электрокамин, и я попросил продиктовать мне слова. Веня пожал плечами: зачем, мол, вам такая ерунда? Я возразил, что хотя и не считаю себя знатоком, но слова этой песни до меня дошли, видимо, сочинил их способный человек, умеющий чувствовать настроение и воздействовать на него. Веня слушал меня с какой-то замерзшей улыбкой, потом скорчил гримасу, стал диктовать слова и вдруг остановился.
  
— Андрей Иваныч, — выпалил он горячим шепотом, — а вы в самом деле считаете, что это не ерунда?
Я взглянул на его лицо и догадался:
— Уж не ты ли их написал?
— Я, — выдохнул Веня. — Только — никому!
— Почему же?
— Засмеют! Тоже, скажут, Окуджава нашелся с незаконченным средним…
— А у тебя еще стихи есть?
— Да есть…
— Принеси.
— На кой они вам?
— Да неси же, какого черта!
— Ну, хорошо. Вот это я еще на Востоке написал, когда, помните, эрдэ получил, что кореш мой на пожаре погиб…
 
 
Время рвется в никуда, а у меня беда.
 
Люди сумрачней не стали от моей печали,
 
И никто мне не кивнет, не поймет…
 
Что ему судьба чужая, что ему печаль глухая?
 
Незнакомой жизни строчка — каждый плачет в одиночку…
 
А я не дождуся ночи, мое сердце кровоточит:
 
От могилы с еще свежею землей отлучен я океанскою водой.
 
Сухо в горле, и сухи мои глаза,
 
Только слышу, в сердце каплет кровь-слеза…
 
 
Веня читал одно стихотворение за другим. Они были разные: совсем наивные, неплохие и просто хорошие, написанные, на мой не очень просвещенный взгляд, вполне профессионально. Но не это меня поразило, а то, что из-за них выглядывал совсем другой, абсолютно на себя не похожий Филатов! В них были пусть не всегда удачно выраженные, но подлинные мысли и чувства, вера в те самые идеалы любви, над которыми Веня остроумно и, бывало, не без цинизма посмеивался вслух.
Потом мы долго разговаривали.
— Саше твои стихи нравятся?
— Откуда узнали, что я ему давал?
— Ну, уж раз мне…
— Понятно. В общем, да. Только, говорит, Есенину подражаю. А мне ведь все равно кому, я не для кого-нибудь пишу, а потому, что хочется, для себя.
— По ночам?
— Как придется… Вдруг что-то закипает в тебе… Нет, не так. На Востоке еще мне попалась книжка, я писателя не запомнил — или нет, там обложки не было. Ну, в общем, писатель рассказывает, как у него настрой появляется, вдохновение, что ли: в таком, мол, состоянии, когда у горла стоит гениальность, люди всходят на костер и не чувствуют боли. А что? Здорово! Вы не смейтесь, это не я, это писатель написал, а просто так бывает, что у меня самого такой настрой… — Веня отчаянно защелкал пальцами, — как будто море тебе по колено и ты все на свете можешь… Не то, наверное, говорю… Только уж вы никому, Андрей Иваныч, сраму не оберешься!
Я засмеялся. Не поняв причины, Веня насупился и спрятал тетрадку за пазуху.
— Боишься, люди узнают, что на самом деле ты лучше, чем кажешься?
— Вот уж ерунда! — возмутился Веня. — К чему вы это?
Я рассказал ему про сегодняшнюю историю с Пуховым.
Веня широко раскрыл глаза.
— Вот тебе и «пыльным мешком из-за угла ударенный»! — удивился он. — Я его за какого-то неудачника считал… Были бы у меня два боевых ордена — я бы их на каэшке носил!
— А почему стихи никому не показываешь?
— Сравнили! Так то стихи, их кто хочет сочинит… Ну, пусть он теперь попробует!
— Кто и что попробует?
— Это я так, про Женьку Дугина вспомнил.