Семьдесят два градуса ниже нуля. В ловушке. Трудно отпускает Антарктида

— Стареем мы с тобой… Стыдно признаться, а ведь я своими глазами наблюдал на Скалистом… Георгий Степаныч вот так же над дизелем священнодействовал, когда в полярную ночь аккумуляторы сели. И слова те же: «Дадим ему, родимому, прикурить!» И вот на тебе — вылетело из памяти…
— Саша небось слушает и думает: «Расхныкались, старые склеротики!» — Семенов подмигнул Бармину, застегнул каэшку, поднялся. — Отдохнули? Давайте заканчивать, а то в Мирном, бьюсь об заклад, нас уже похоронили.
— Кого похоронили? — Филатов испуганно приподнялся, протер глаза. — Меня?
Все засмеялись.
— Жить тебе до ста двадцати лет, возлюбленное чадо мое, — басом изрек Бармин, погладив Филатова по голове. — До величавой серебряной старости. Она у тебя будет прекрасной. Как подойдешь к пивной, люди начнут расступаться и почтительно шептать друг другу: «Это он, тот самый долгожитель Филатов, который в прошлом веке в обнимку с небезызвестным Волосаном дрых на куполе Антарктиды. Пустите его вне очереди!»
— Звонок ты, сколько надо, столько и проживу, — пробурчал Филатов, вставая и обводя радиорубку мутным взором. Прислушался. — Тарахтит?.. Ну, я потопал.
— Погоди, кофейку выпей! — крикнул ему вслед Бармин.
— Потом, — отмахнулся Филатов, притворяя за собой дверь.
— Пропала, Саша, впустую твоя баллада, — посочувствовал Семенов. — Андрей, пока мы заканчиваем, сними показания для сводки… Берись за блок питания, док.
— Держит нагрузку?
— Нормально. — Дугин кивнул на щиток контрольно-измерительных приборов. — Сам очухался или подняли?
— Волосан, собака, всего облизал. — Филатов провел рукой по лицу. — Как вода в емкости?
— Быстро нагревается, каждые полчаса сливаю.
— Снег добавляешь?
— А как же.
— Погоди… — ошеломленно произнес Филатов. — Каждые полчаса? Так сколько же я прохрапел?
— Да часа три.
— Брешешь.
— Собака брешет, а человек говорит, — обиделся Дугин.
Филатов распахнул каэшку, прислонился к дизелю и с наслаждением зажмурился от хлынувшего на него тепла.
— Не всегда говорит.
— В каком смысле? — насторожился Дугин.
— А в том, что иной, когда надо говорить, молчит.
— Ты о чем?
— Сам знаешь.
— Неужели ты про этот паршивый аккумулятор? — изумился Дугин. — Намекаешь, будто я нарочно смолчал?
Филатов не ответил.
— Даже смешно! — Дугин выдавил из себя смешок. — Нет, ты в самом деле? Пойми, просто не до того было, внимания не обратил. Вот не ожидал, что из-за такой ерунды…
— Подонок ты, Женька. — Филатов сплюнул. — Очень уж тебя, видно, начальство когда-то напугало.
— Вот чудак! — Дугин пожал плечами. — Что мне с ним, детей рожать?
— Прикажут — родишь, — насмешливо ответил Филатов.
— Да брось дуться, Венька, — дружелюбно проговорил Дугин. — Год целый зимовать вместе, перекурим это дело… Ну, не сориентировался я, что ли… Ты уж только это… не трепись Николаичу… Я ж тебе объяснил, просто не до того было… не скажешь?
Филатов снова сплюнул.
— Не скажу…
— Пальцы мои, пальцы. — Семенов ожесточенно растирал руки. — Как бы НН СПГ не получить…
— Какой СПГ? — не понял Бармин.
— «Вон с ключа, сапог!» — засмеялся Гаранин. — Только что-то мне подсказывает, Сергей, что на этот раз тебя не погонят. Даже если ты будешь работать со скоростью пять знаков в минуту.
Семенов огорченно подвигал плохо гнущимися пальцами, вздохнул и надел наушники. Все притихли; даже Волосан, осознав серьезность момента, перестал скалить зубы и, жмурясь, привалился к камину.
«ЦЕКЮ, ЦЕКЮ, — медленно отбивал на ключе Семенов, — всем, всем, всем. 22 февраля в 17 часов антарктическая научно-исследовательская станция Восток возобновила свою работу. Аппаратура работает нормально, люди здоровы. Начальник станции Семенов».
— Все? — не выдержал Бармин.
— Ш-ш! — остановил его Гаранин. — Это первая — для всех, а сейчас пойдет диспетчерская.
Семенов промассировал указательный палец и продолжил:
«УФЕ, УФЕ, Мирный, Шумилину. 22 февраля в 17 часов станция Восток расконсервирована. Приступили к работе. Трехдневное молчание было вызвано неисправностью дизелей и отсутствием энергии. Электростанция восстановлена. Все здоровы, готовы к приему самолетов с грузами и людьми. Максимальная температура 46, минимальная 51, ветер южной четверти 3–5 метров в секунду, видимость тридцать километров, атмосферное давление 462. Семенов».
  
Потом был долгий эфирный разговор, Семенов слушал, что-то отвечал и наконец снял наушники и выключил рацию.
— Порядок? — спросил Гаранин.
— Порядок.
— Что в Мирном?
— Метет, двадцать три метра.
— Сказал Белову, чтоб не суетился?
— Ага… У Крутилина ребро сломано, в этот сезон отлетался… Тебе от Наташи радиограмма, пишет, что любит. Нашла кого…
— А что Вера? — улыбнулся Гаранин.
— Только целует, — вздохнул Семенов. — Смотри ты, док отвалился.
— Пусть поспит.
— Нет уж, — мстительно сказал Семенов. — Его не только целуют и любят, а еще ненаглядным называют и дни считают. Он у меня за это сейчас померзнет!
Семенов подошел к Бармину, потряс его за плечо.
— Что? Куда? — сонным голосом просипел Бармин. — Какие новости, Николаич?
— Скоро принесут газеты, узнаем.
— Тогда и разбудишь. — Бармин повернулся на другой бок. Искоса посмотрел на Семенова, начал, ворча, вставать.
— Ничем не могу помочь, Саша. — Семенов развел руками. — Традиция. Зови ребят, потом отдохнем.
Закутанные, стоя спиной к ветру, люди столпились у мачты. Семенов тщательно приладил флаг и стал медленно его поднимать.
«Прости, друг ты мой Коля Белов, — подумал он. — Конечно, хороший кадр у тебя пропал, но что поделаешь? Флаг поднимают только тогда, когда станция начинает жить».
  
Трудно отпускает Антарктида
 
 
 
Владиславу Гербовичу, мужественному полярнику и несгибаемому человеку — с любовью
 
Из записок Груздева
Попробую разобраться, с чего все началось. Нелегкое это дело — разложить по полочкам причины и следствия. Впрочем, в этом есть и свой плюс, ведь наша память вроде решета; труха проваливается, а существенное остается.
Конечно же все началось с предложения Семенова! Не призови он нас тогда остаться, не было бы и этой истории.
Семенова я не любил. Общаясь с ним, я постоянно чувствовал его извечную, давящую правоту, превосходство его сотканной из одних достоинств личности над своей, ущербной. Будь у него герб, на нем следовало бы отчеканить: «Долг, справедливость, дисциплина и порядок!» Для меня же этого многовато. Если такие категории, как долг и справедливость, я воспринимаю всерьез, то дисциплина и порядок еще со школьной скамьи внушают мне ужас. Они предполагают беспрекословное подчинение любым распоряжениям свыше, против чего вопиет все мое существо. Терпеть не могу железной дисциплины! В моей характеристике после дрейфа на Льдине было написано: «Инженер-локаторщик и магнитолог высокой квалификации. В коллективе уживается трудно, не всегда дисциплинирован», — почти что волчий билет для полярника. Уверен, что Семенов ни за что не взял бы меня в экспедицию, если бы накануне посадки на «Обь» не попал в автомобильную аварию Дима Кузьмин. Вот и пришлось взять первого же попавшего под руку кандидата, каковым оказался ваш покорный слуга.
Хотите неожиданное признание? Начальником станции Семенов был идеальным. Меня он не раз обижал, даже оскорблял, и наедине с самим собой я мог бы расправиться с ним, как повар с картошкой, мне это сделать проще, чем турецкому султану послать шнурок провинившемуся аге; но я, как говорил Александр Сергеевич, «пишу не для похвал», а исповедуюсь, поэтому ни кривить душой, ни просто врать не стану: что было, то было. Да, начальником Семенов был идеальным — в том смысле, что распускаться никому не позволял. С такой братвой, как зимовщики, иначе нельзя: рука, ведущая их к новым свершениям, должна быть в железной перчатке.