Все застрелены. Крутая разборка. А доктор мертв

Уже ближе к утру она внезапно сказала:
— Мэт. 
— Да, малыш?
— Вот там, около колонны. Мужчина в черном костюме. Я подумала, что мы могли случайно с ним встретиться, если оставались здесь достаточно долго.
Сначала я не пошевелился. Затем я взял ее белую сумочку, вынул из нее сигарету, серебряную зажигалку с инициалами М.Ф., то есть Мойра Фредерикс, закурил сигарету, вынул ее изо рта и вставил ей в губы.
— Спасибо, малыш, — сказала она. — Ты его видишь?
Я увидел его в зеркальце, прикрепленное с внутренней стороны откидывающейся крышки сумочки.
— Я его вижу, — подтвердил я.
— Это — тот человек, о котором я рассказывала.
Ей не было необходимости мне это говорить. Я рассматривал Мартелла. Как обычно, фотография и описание, которые я просматривал, не слишком походили на этого человека в жизни. Он был плотным, его черные волосы были зачесаны с широкого лба назад, и у него был большой рот с мясистыми сексуальными губами. Я вспомнил о его слабости к женщинам, которая обошлась ему в два выговора по службе.
Как Мойра и сказала, он был одет в темный костюм. Он был одним из немногих, что был в этом помещении одет в темный костюм. Черт возьми, это не имело никакого значения. На нем могла бы быть надета маска, и я бы его узнал. В нашем деле вы узнаете, как чувствовать этих людей.
— Если бы вы работали для преступной организации, — сказал Мак, — вас бы называли инфорсерами… чистильщики очень подходящее слово.
Теперь Мартелл исполнял обе роли, инфорсера и тайного агента, доказывая, как я полагаю, что в их деятельности нет большой разницы.
Как я отметил, он носил пистолет в кобуре под мышкой, что соответствовало его прикрытию, как телохранителю Фредерикса. Судя по досье, он ловко обращался с пистолетом, настолько ловко, насколько это было возможно с кобурой, висевшей под мышкой. Но это не имело никакого значения. Мы не слишком стремимся играть в открытую. Когда придет час, и ему потребуется его пистолет, чтобы свести со мной счеты, у него все же либо не хватит времени, чтобы его достать, либо не будет его совсем.
— Довольно красивый тип, — сказал я, закрывая сумочку.
Потребовалось небольшое усилие, чтобы так поступить и остаться сидеть к нему спиной. Мне вдруг захотелось, чтобы мой револьвер 38-го калибра был со мной. Единственный достойный ответ хорошему стрелку из пистолета, это — другой пистолет. В Европе не очень хорошо владеют пистолетом и склонны считать его чуть ли не уменьшенной винтовкой. Иногда они даже снабжают своих людей, прости Господи, складными прикладами! У них нет чудесных старинных традиций по пользованию револьверами, как у нас. Но я уверен, Мартелл исполняет роль гангстера достаточно долго для того, чтобы овладеть этим искусством.
— Как давно он работает на твоего папашу? — спросил я.
— Не знаю, — ответила она. — Думаю, что не очень долго, но он был уже здесь, когда я вернулась из… Не выпытывай, Мэт. Я указала тебе его, потому что… в нем есть что-то, что чертовски меня пугает.
— Понимаю, — сказал я. — Он напоминает тебе меня. Это, должно быть, любого чертовски напугает.
Она подняла глаза от стола, посмотрела мне в лицо и попросила:
— Не принесешь ли мне выпить, малыш?
Я не знал, как поступить. Ее голос был достаточно настойчив, но она много выпила, и это было видно по ее глазам. Прическа, после того как ей пришлось выдержать испытание на прочность, пришла в легкий беспорядок… но ровно настолько, чтобы остаться привлекательной и слегка распушенной ветром, а в других отношениях она выглядела совершенно безукоризненно. Но я не знал, что кроме того, что она просит, мне следовало бы для нее сделать в действительности, и знать этого не хотел. Мы никогда не чувствуем себя одинаково с каждым, кого предстоит использовать в своих целях.
Хорошо, она не моя дочь, не моя жена, и трудно сказать, можно ли даже назвать ее моей девушкой. Я пошел и принес ей выпить, отметив, что Мартелл исчез. Мне очень хотелось знать, узнал ли он меня. Это казалось маловероятным, если он не получил специального сообщения. Пока у них не было еще на меня большого досье. В конце концов я только год тому назад вернулся в эту организацию. А Мартелл давно находился вдалеке от главной картотеки. Он, несомненно, на меня посмотрел, но как Фенн; должно быть, частью его работы было следить за парнями, околачивающимися около дочки босса…
 
Когда я вернулся, Мойра покинула столик и ждала рядом с пальмой, установленной в кадке.
— Спасибо, — сказала она, поднесла стакан к губам и попробовала содержимое. Держа стакан у рта, она ухмыльнулась, затем повернулась и не спеша вылила его содержимое на гравий у подножия пальмы. — Хорошо, малыш, — произнесла она. — Дело сделано. Теперь ты можешь прекратить обо мне беспокоиться.
— Что мы доказали? — спросил я.
— В книгах пишут, что это не передается генетически, — ответила она, — но время от времени мне необходимо проверять книги… приятно было узнать наверняка, что мой милый старик — торговец наркотиками.
— Я ничего не говорил…
Она не обратила внимания на мои слова и сказала:
— Или я его оскорбляю, называя этим именем? Полагаю, что у него руководящая должность, и он никогда не прикасается к этому отвратительному товару своими белыми наманикюренными руками. Конечно, это делает его гораздо лучше. Это делает его просто чудесным! — Она слегка пошатнулась, сама удержала равновесие и добавила совершенно другим тоном: — Господи, я начинаю понимать, что пьяна. Теперь я встаю. Как я выгляжу, ужасно?
— Нет, но причесаться не помешало бы.
— Это проклятье, спиртное всегда так на меня действует, — она поднесла руку к голове. — Я сейчас приду в себя. Помоги мне вынести свое тело и вновь ожить с помощью кофе. — Она взяла мою руку и повернула ее так, чтобы видеть циферблат моих часов. — Господи, уже скоро пора завтракать! Еда? Тьфу, какая отвратительная мысль!
Мы приехали на моем пикапе, хотя он был менее аристократичен, чем открытый «мерседес», потому что Шейху в пикапе было более удобно. То, что мне могло не понравиться, что большому мохнатому животному удобно среди моих постельных принадлежностей и походного снаряжения, очевидно, ее не интересовало. Когда она вернулась, приведя свою прическу почти в полный порядок, во второй раз за этот вечер… мы спустились на лифте вниз, в полном молчании пересекли автостоянку у отеля и сели в пикап.
— Где ты хочешь выпить кофе? — спросил я.
На мгновение она задумалась:
— В ящике, который стоит сзади, у тебя есть кофе? А плитка?
— Вода тоже есть, — сказал я, — но ты едва ли подходяще одета для пикника.
— Ты тратишь много времени, беспокоясь об этом проклятом платье! — пробормотала она и усмехнулась при воспоминании. — Ладно, если хочешь, можешь продолжать мусолить эту тему. Давай только поворачивай направо и поезжай прямо. Я скажу тебе, когда надо будет еще повернуть…
Переход от этой бесшабашной ночной жизни Рино к темной безмолвной пустыне, расположенной поблизости, буквально потрясал. Теперь мы ехали по безводному ландшафту, каким могла бы быть поверхность Луны или Марса, блекло освещенная проблесками рассвета на востоке. Следуя указаниям Мойры, я свернул на грунтовую дорогу, ведущую в лишенные растительности низкие холмы. Когда вокруг не осталось следов цивилизации, я остановил машину, поставил ее на ручной тормоз и выключил свет и мотор.
На самом деле я не чувствовал себя особенно влюбленным, но простая вежливость, кажется, требовала по меньшей мере ее просто поцеловать, так что я протянул к ней руку. Она отрицательно покачала головой, не давая разрешения к ней притронуться.
— Это — Фенн? — спросила она.
Я едва мог различить светлое пятно ее лица, а ее глаза, обращенные ко мне, были не видны в темноте.
— Что — Фенн? — переспросил я.
— Тот человек, на которого я тебе указала. Джек Фенн. Это ты его разыскиваешь, не так ли?
— Не будь слишком умной, Мойра, — сказал я.
— Ты сказал, что ты не интересуешься никоим образом папой, и я тебе поверила. Следовательно, тебя интересует Фенн. Поэтому я тебе его показала. Ты не особенно разговорчив, малыш. Очень неразговорчив. — Она облизнула губы. — За тобой наблюдать… жутковато. Словно за хищной птицей или чем-то в этом роде… — Затем она оказалась в моих руках, крепко меня обняла, и ее лицо уткнулось мне в плечо. Ее голос звучал приглушенно. — Почему мы не можем быть двумя обыкновенными людьми, с обычной работой и родителями? Почему надо быть… почему? Это — отвратительное, бесполезное слово, не так ли? Ты в самом деле, не следишь за папой? Кроме того, если бы он об этом узнал…