Бомж (СИ)

Следующее утро, рассвет.
Спал я сегодня, как и прошлый раз, на чердаке пятиэтажной «хрущобы», напротив «богатой» многоэтажки. Застелил люк чердака газетами, что набрал в почтовых ящиках и лег на люк сверху. По чердаку старался не двигаться, потому, что каждый шаг на головой прекрасно слышно жильцам верхних этажей. Откуда я это знаю — да хрен его знает, просто знаю и все.
На рассвете меня разбудили, хлопаньем крыльев, квартирующие под крышей дома голуби, что с рассветом вновь стали зрячими, забеспокоились и стали покидать свои насесты, улетая на ранний завтрак.
Я же занял место у слухового окна, понимая, что сегодня мои конкуренты попытаются решить мой вопрос окончательно и кардинально. Мои супротивники явились «силой великой, людно и оружно». Если трое оборванцев начали деловито потрошить «мою» мусорку, то десяток их коллег, разбившись на две группы, спрятались в густых кустах, перекрыв выход из двора с обоих сторон.
Что же, слона мы будем резать кусочками.
Мое временное пристанище своими подъездами выходило на противоположную сторону от места ближайшей засады, потому, откуда я появился в тылу у бродяг, никто не видел. Вооружились мои противники знатно. На пятерых мужчин, что в своих засаленных куртках и кофтах, практически слились с прошлогодней листвой, на которую они залегли, имелось два ножа, какая-то металлическая свайка, типа железнодорожного костыля, алюминиевая трость и большой стеклянный шприц, наполненный какой-то коричневой жидкостью, один вид которой вызывал отвращение.
Один из БОМЖей, с виду, натуральный псих, все время, довольно таки громко, что-то бормотал себе под нос, поэтому к ним я подобрался неслышимый и не видимый, после чего молча стал раздавать удары, стараясь бить по мягким местам.
Жестко я ударил только один раз — перетянутый поперек спины ударом лома, бродяга не стал убегать, по примеру своих приятелей, а подхватив тот самый шприц, сделал попытку подкрасться со спины и воткнуть в меня иглу, пока я отвлекался на его коллег.
Спасла меня волна вони, резко усилившаяся сзади. Я бездумно шагнул в сторону, огородившись, вытянутым на руке ломом и развернулся, уставившись на замершего, как кот, нассавший в хозяйские тапки и пойманный за этим занятием.
Бродяга попытался что-то сказать, но не преуспел — небрежный удар увесистой железяки разбил и человеческую кисть и, сжимаемый ею, стеклянный шприц, откуда на землю брызнула еще больше вонючая субстанция, похожая на гной.
Оставив поле боя за собой (трое убежали, двое ползали по тесно-коричневой, опавшей прошлой осенью, листве) я бросился ко второй засаде. Пробегая мимо «мусорки» я крикнул трем существам женского пола, что замерли возле сумки с бутылками: — Ну ка бегом отсюда, шалашовки! Еще раз увижу, кто мои бутылки возьмет — руки вырву.
Вторая засада, наконец, заметив, творящиеся во дворе, безобразие, бросилась мне навстречу… Ну, как бросились? Мои супротивники больше всего напоминали ходящих мертвецов — страшных, вонючих, почти разложившихся, неуклюжих покойников. Двигались они тоже неторопливо, шаркая распухшими ногами в разбитых ботинках, постоянно оглядываясь друг на друга. Тут я успел ударить всего два раза — пока двое пострадавших, как апрельский снег, тяжело опали на асфальт, трое отставших резко развернулись и заковыляли в обратную сторону, преследовать я их не стал.
Обойдя по пострадавших по широкой дуге, больно гнилостно они воняли, я подошел к последней из трех теток, что единственная, как парализованная, осталась стоять у сумки с бутылками.
— Еще раз здесь кого из вашей кодлы увижу — убью всех! — я подхватил, звякнувшую стеклом, увесистую сумку.
— Слышь ты, возьми меня к себе! — опухшая от побоев морда очевидно решила «сменить флаг».
— Сгинь. — я ускорил шаг, не хотел, чтобы разбуженные шумом во дворе жильцы разглядели меня.
Через несколько минут я заметил, что «красавица», попытавшаяся переметнутся ко мне, попробовала следить за меной. В садик вести ее не хотелось, поэтому я резко сменил направление, запустив и почти попав булыжником в слишком любопытную мадам. Судя по визгу, мату и шуму в кустах, преследовательницу я отпугнул, но все равно, еще пятнадцать минут кружил по окрестностям, постоянно проверяясь. Откуда я знаю, как проверятся? Не знаю, наверное, я очень сообразительный бродяга.
 
Через три дня.
Борьбу за ценные ресурсы «жирного» двора я выиграл, во всяком случае, пока. Банда бомжей меня не беспокоила и на мои контейнеры не покушалась. Жил я уже заведенным порядком — около четырех часов утра собирал «хабар», нес его в, все еще открытое, овощехранилище, после чего досыпал на закрытой территории дошкольного учреждения. После обеда сдавал «добычу» по точкам, шел в сторону берега, где на уличной колонке тщательно мылся, особенно ноги, стирал одежду и носки, затем шел на берег, где на небольшом пляже возле пескобазы купался и загорал, возвращаясь «домой», на чердак «хрушевки» после полуночи.
Ни с кем за эти дни я не сходился и не знакомился. Попытки местных бродяг «навести мосты», записав молодого и здорового нищеброда в свой гнилой и пропитый коллектив на правах шныря игнорировал, а поползновения местной молодежи погонять беззащитного босяка пресекал сразу, без разговоров хватаясь за свой лом. Я даже в воду ходил с ним, один раз это сильно выручило — молодые чудики не ожидали, что за ними будет гонятся, ничего не стесняющийся, голый мужик с полутораметровой железякой. Последствий я не боялся. Я для них никто, тень человека, без имени, дома и уязвимых мест. В случае серьезных неприятностей уйду в другой район, постригусь, переоденусь и сбрею клочковатую бороду, превращаясь совсем в другого человека.
Мое безмятежное, растительное существование прервало одно из главных врагов бездомных — плохая погода. С обеда начался проливной дождь, я долго прятался в кустах, после чего, взяв пирожков и пару бутылок пива, вернулся на детскую площадку «своей 'хрущевки», где уютно устроился в металлическом домике, благо небо было темно-серое и ни одна здравомыслящая мать маленького ребенка на улицу из дома не выгонит. Припозднившиеся прохожие, огромными прыжками, преодолевающие широкие лужи, не обращали внимание на темную тень, притаившуюся в детском домике, а я, сытый и довольный, не заметил, как задремал под мерный перестук капель воды по крыше уютного домика.
  
Глава 4
 
Глава четвертая.
Каин.
Безвременье.
— Ей, чудовище, вылезай. — что-то больно ударило меня в бок, выбрасывая из прекрасного сна, где я….
— Ты что, застыл? — меня снова кто-то пребольно ткнул чем-то жестким через окошко детского домика.
— Я сейчас вылезу и…- я высунулся из двери домика и замер — на детской площадке стояло несколько милиционеров, что как стая бойцовых псов, смотрела на меня, ожидая команды «Убей».
— Че замер? Иди сюда. — меня убедительно поманил к себе движением черной резиновой дубинки, смутно знакомый, мордатый милиционер.
— Сейчас, сейчас, начальник, погоди, сейчас вылезу. –я осторожно пополз на выход, благоразумно оставив в своем временном укрытии свою сумку и свое оружие.
— Быстрее давай. — меня деловито и беззлобно ткнули в спину резиновой палкой.
— Начальник, ты бы поаккуратней будь, а то у меня итак ливер весь отбит, я же и помру ненароком от твоего удара…- я еще сильней скрючился, и стал постанывать от каждого движения.
— Серый, не трогай его, еще сдохнет, до того, как явку с повинной подпишет, как мы премию за задержание убийцы получим?
— Я конечно извиняюсь, но кого то что, убили? — я стоял, оперившись на крышу домика и держался за, якобы больную, поясницу.
— Ты дурака то не включай. — мордатый Серый замахнулся, но не ударил: — Люди видели, как ты ударил ножом гражданина. Лучше скажи, куда нож скинул?