Сорока на виселице

– Ян! – крикнула Мария.
Я бросился к ним.
Уистлер разжал пальцы.
Мария балансировала на краю обрыва.
Уистлер смотрел. Он мог протянуть руку. Достаточно было протянуть руку.
Но он этого не сделал.
А я успел. Я быстрый. Это весьма ценное качество. Я оказался рядом, я схватил ее за плечо и выдернул на берег.
Уистлер смотрел на нас с интересом. С интересом, именно, с исследовательским, точно проводил некоторый эксперимент.
  
Мария… Я думаю, она была растеряна. Я ожидал, что она рассердится, но она… не знала, что делать в таких ситуациях.
И я не знал.
– Теперь я понял, зачем ты здесь, – сказал Уистлер.
Уистлер вернулся к модулятору, пнул его в бок, в колпаке что-то щелкнуло, снежинки стали падать чаще, сделались крупнее. Ветер стих.
Уистлер поймал снежинку.
– Мне часто кажется, что я прошел мимо… – Уистлер разглядывал снежинку. – Что решение где-то рядом, достаточно протянуть руку…
Снежинка искрилась и не таяла у него на ладони. Круглая, похожая на шар.
Барсик.
Я не заметил его, он появился слева, стремительно, я не ожидал такой прыти. Барсик откуда-то знал, что следует делать. Он прыгнул. Он врезался в Уистлера и сбил его с ног, откатился в сторону.
Уистлер почти сразу поднялся.
Пантера тоже поднялась на лапы.
Все происходило очень быстро, секунды, несколько секунд, Барсик прыгнул снова.
Уистлер был готов. Он схватил пантеру поперек туловища и отбросил в сторону, Барсик покатился, разбрасывая лапами мох, но снова поднялся.
– Дурак! – крикнул Уистлер. – Дурак, пошел вон!
Барсик прижался ко мху, кончик хвоста его бил по земле, шерсть топорщилась, Барсик рычал. С закрытыми глазами.
– Вон!
Уистлер поднял камень, замахнулся. Барсик вжался в мох сильнее.
– Прекрати!
Я встал перед Уистлером.
– Немедленно прекрати!
Уистлер опустил руку, выронил камень.
– Сломался, старый кот, пора выключать. Да уж, пикник исчерпал себя, не успев начаться, пора домой…
Уистлер плюнул, направился к ховеру.
– Ян…
– Надо улетать, – сказал я Марии. – Здесь опасно. Барсик…
Барсик не подходил. Мария звала его, но пантера не поднималась со мха, лежала, отвернувшись, бока надувались и опадали от яростного дыхания.
– Барсик!
Он дышит.
Уистлер забрался в ховер.
– Барсик! – позвала Мария.
– Он не заблудится, – заверил я. – Если что… он вернется…
– Не вернется, – возразила Мария. – Он слишком глуп.
С этим я был согласен, слишком глуп, не дойдет, станет жить в тундре, питаться синими ящерицами. Станет первым животным на Регене, правда, скоро вымрет от голода – ни одну синюю ящерицу он поймать не сумеет.
Слишком глуп. И обиделся, кошачьи все весьма обидчивые.
– Ладно, – сказал я. – Я попробую…
Я подошел к пантере, наклонился, просунул руки Барсику под теплое брюхо, поднял. Барсик перестал рычать, замер. Тяжелый, безвольный мешок, теплый, живой.
Я понес его к ховеру, перешагивая через кочки. Сияющие снежинки падали.
Мария шагала за мной.
Я устроил Барсика на заднем ложементе. Рядом с Уистлером. Я не мог посадить рядом с Уистлером Марию, он не в себе, и сильно.
– Поговорю со Штайнером, – сказад Уистлер. – Мне все это надоело… Работать не дают… я не могу здесь работать, они не пускают меня к машине… Я не могу делать все в уме – мне нужны толковые топологи, хотя бы человек пять, моя память не бесконечна… Должен прилететь Кошкин, а он не летит… Они не летят… Ян, почему никто не летит? Никто не хочет прилетать на Реген… а между тем есть закономерности…
Синхронная физика не признает совпадений.
– Как надоели…
Я расположился в ложементе пилота, Мария рядом. Я поднял ховер и быстро повел его прочь. На максимальной скорости.
Мне не нравилось, что он за спиной. Уистлер. Он мог прихватить камень…
Звук. Звонкий, необычный, я оглянулся.
Барсик дрожал всем телом, дергал задней лапой, когти скребли по сапфиру фонаря.
Уистлер обхватил пантеру за шею и душил… нет, не душил, медленно сворачивал голову.
– Фрейя! – прошептал Уистлер. – Фрейя!
Барсик замер. Замер.
Хруст.
Лапа перестала дергаться.
Мария обернулась. Всхлипнула. От ужаса.
– Стой! – заорал Уистлер.
Я остановил ховер. Где-то над тундрой. Четыреста метров до земли. Ховер повис.
– Опомнись… – шепотом попросила Мария. – Это ведь… все еще можно поправить…
Крови слишком много, позвонки раскрошились, острые обломки разорвали большие шейные артерии, кровь ударила в горло и в пасть, растеклась между ложементами.
Уистлер откинул фонарь и вышвырнул Барсика из кокпита, обыденно, как мусор. Мария закрыла глаза ладонями.
Я…
– Время есть смерть, – сказал Уистлер.
Я опять не знал, что дальше, почему-то тут совсем не было ветра. На этой высоте всегда ветер, остывающий воздух сползает с ледников, разгоняется над морем, собирается у километровых прибрежных скал, сжимается у скал, выдавливается в небо ледяной стеной, и снова начинает разгон над тундрой, ровной. Ховер остановился в остановившемся мире, и через секунду я почувствовал, как мир начал двигаться вокруг нас, медленно, как часовая шестеренка. Точка Немо.
– Полетели! – приказал Уистлер.
Я опустил фонарь.
– Да полетели же! – крикнула Мария. – Полетели!
Я не мог сдвинуть машину, пальцы онемели, чувствительность исчезла, омертвение, сенсоры не схватывали.
– Очнись, Ян! – крикнула Мария. – Очнись!
Полетели.
Через двадцать километров начался дождь.
Через семь минут я поставил ховер на грунт между зданием Института и «Тощим дроздом». Уистлер пнул сапфир, откинул фонарь, выскочил под дождь и кинулся ко входу. Мы остались в ложементах.
В кокпите пахло шерстью и кровью, я отметил, что кровь искусственного животного пахнет как настоящая, тем же железом и тем же страхом, и по цвету она тоже не отличалась, красная. И густая, Уистлер угодил в нее левой ногой, и остались следы, дождь попадал внутрь, размывал кровь, сам дождь пах кровью…
Меня замутило, сильно, как никогда в жизни не мутило, я вывалился из ховера на грунт, бедную землю, раскисшую от дождя.
Тошнило. Не успел.
Рядом возникла Мария. Бледная.
Третий раз не успел.
– Барсик… мне кажется, он был настоящим, – сказала она.
– С чего ты взяла?
– Он не хотел умирать, я видела… Это было заметно. Разве искусственным животным не все равно?
– Не знаю.
– Наверное, надо про это… сообщить.
– Наверное, – согласился я.
Штайнеру. Кассини. Шуйскому. Всем. Хотя я не знал, как об этом следует сообщать, я никогда не оказывался в таких ситуациях. Брат, пожалуй, был прав, я не готов.
– Это… дико… – сказала Мария. – Я не знаю, что… Он собрался к Штайнеру…
Мария поглядела вверх. Здание института терялось в дожде.
Я побежал ко входу.
Мария догнала меня в холле.
– С ним надо что-то делать. Ян…
Я быстро шагал к лифту.
– Ян, ты что думаешь… Что нам дальще…
Под блистающей Иокастой, прекрасной, как глаза Дианы.
– Поднимемся к Штайнеру. Какой уровень?
– Четвертый…
Несколько секунд, можно задержать дыхание.
Номер Штайнера оказался рядом с лифтом. Мы вошли.
Номер Штайнера был похож на мой, на потолке объемная карта ойкумены, в остальном похож. Уистлер стоял посреди номера, держался за голову руками.
– Где Штайнер? – спросила Мария.
Штайнера не видно.
– Поток… это… это никак не связано, я сам это понял… недавно…
Уистлер постучал пальцем по виску.
– Не машина… Им нельзя управлять… с ним нельзя договориться… Вы не представляете глубину… его…
Уистлер потер щеку, размазал по лицу кровь.
Голода.
– Тебе нужна медицинская помощь, – сказал я. – У тебя стресс.
  
Глупость, при чем здесь стресс.
– Переутомление, возможно, травматическое, – сказаза Мария. – Я позову доктора Уэзерса.