Сорока на виселице

– Все знают, что окончательно убедило Сойера в реальности потока Юнга, – рассуждал Уистлер. – Девушка с жемчужной сережкой! Это произошло во время его знаменитой серии в Эрмитаже, Сойер… Сойер был очарован, если не одержим красотой, он не сомневался, что именно она ключ и путь, красота… это как соль… красота и гравитация для него были стихиями одного порядка… Так вот Сойер, как большинство людей, искренне полагал, что линия гармонии от глаз девушки до ее сережки – это блистательный замысел Вермеера… Однако в ходе экспериментов в Эрмитаже Сойер узнал, что отблеск на жемчужине кисти Вермеера не принадлежит…
  
Ховер шел над тундрой.
Я оглянулся. Уистлер подышал на указательный палец и нарисовал на сапфире знак интеграла. Или разомкнутую бесконечность, плохо видно.
– Это вообще-то не отблеск, а след от неудачной реставрации, – сказал Уистлер. – Изначально мост между глазами и жемчужиной отсутствовал, пространство оставалось невыносимо плоским, как наши звездные карты. И скоро держатель ключа исправил ошибку давно мертвого гения… не ошибку, недосмотр – и у реставратора дрогнула рука… И возник объем, отворилась вечность, Сойер, восторженный ею, уверовал, что другой дороги нет…
– Вот! Восторженный ею!
Мария не удержалась, отлипла от фонаря, обернулась к Уистлеру.
– Уверовал, что другого пути нет! – передразнила она.
Тундра на секунду полыхнула алым, ховер прошел над цветочной полосой, наверное, этими цветами и пахнет с утра.
– А при чем здесь вера, Уистлер?! – спросила Мария. – Ты же ученый, какая вера тебе?! Эта эрмитажная история не более чем красивая легенда, а вы из нее делаете космические выводы! И эти выводы каждый раз заканчиваются одинаково! Ты же сам видел! Развалины, прах и пепел. Имплозия.
– Другой дороги нет, – повторил Уистлер. – Другой дороги нет, ад пуст, все здесь…
– Знаешь, я все больше убеждаюсь, что Кассини при всей своей одиозности в чем-то прав – синхронные физики увязли… нет, погрязли в мифе, а с мифом во внешний космос не выйти. Мы в этом убедились… много, и много, и много раз! Но тебя это ничему не научило! Ты читаешь «Старшую Эдду», а тебе надо читать «Новую динамику»!
Мария была зла с утра.
– Ты читала «Новую динамику»? – спросил Уистлер.
Но, кажется, не удивился.
Мария зла, наверное, это меняется погода, сегодня закладывает уши, это забавно, такого со мной не случалось прежде, я поинтересовался:
– А если спросить братьев Монгольфье?
Уистлер расхохотался.
– Браво, Ян! – крикнул он у меня над ухом. – В восьмой раз свидетельствую – ты начинаешь кое-что понимать! Вот она – новая динамика! Чем чаще ты бьешься о небо, тем крепче становится лоб! Вот-вот начнутся дожди, давление растет, я чувствую…
В тот день ховером управлял я. Мария, приложившись щекой к сапфиру, мрачно смотрела вниз, Уистлер нервно тер шелушащийся лоб, Барсик пыхтел, дышал тяжело, с глухим присвистом, словно в горле у него что-то порвалось. А я опять думал – это на самом деле дефект дыхания или имитация? Барсик – это жизнь или имитация?
Когда я сегодня проснулся.
Уистлер стоял у входа. Он не стучал согнутым пальцем, не сопел, переваливаясь с ноги на ногу, но я знал, что он там. Я поднялся и выглянул в коридор, Уистлер стоял слева, уткнувшись лбом в стену. Барсик лежал на полу по коридору справа.
– Мне пришла в голову отличная идея, ты, Ян, не поверишь какая… Знаешь, в последние дни в голове прозрачные мысли, видимо, я чувствую осень…
– Их стоит записывать, – посоветовал я. – Мысли.
– Я уже записал несколько… я здесь, на Регене, понял, что записывать надо гораздо больше… Я много работал… последние два… или три… Прекрасные дни, очень плодотворно, много, много идей…
От Уистлера пахло прелыми яблоками, от Барсика – сухим и пыльным валенком, забавно, я опять вспомнил про валенок, валенки на далекой семнадцатой станции.
– Ты угадал, Ян! Пикник! Надо прогуляться, надо прогулять кота… Представляешь, заявился с утра как ни в чем не бывало, и даже морда невиноватая… А потом можно посмотреть «Бездну», ты сколько раз ее видел? Я раз пятнадцать, не меньше!
– Опять летим на пикник, – сказал я. – Опять в среду.
Совпадение.
– Синхронная физика не признает совпадений, – заявил Уистлер. – Синхронная физика признает закономерности… А тогда точно была среда?
– Думаю…
– А чем тут еще заниматься, Ян? Пикник, пикник, пикник, ничего не поделать. Жизнь состоит из повторений, повторений, повторений… Мы повторяем за родителями, за учителями, друг за другом, мы включаемся в цепь повторений, солнце восходит, солнце заходит… Возможно, это неслучайно…
Уистлер задумался.
– В основе любого познания лежит повторение, в основе любого воспитания – повторение… Барсик!
Барсик остался лежать.
– Мне кажется, он стал глохнуть, – сказал Уистлер. – Или вредничать.
– Искусственные животные могут вредничать?
– Почему нет? Настоящие могут, значит, и эти… Он зевал все утро, я не мог сосредоточиться на топологии… Просыпайся, Ян, скоро погода испортится! Сегодня последний ясный день! От меня не отделаться, у меня прекрасное настроение…
Пришлось проснуться.
Я умылся, и мы отправились будить Марию, Барсик поднялся и тащился за нами. Перемещался он весьма необычно, привалившись к стене, опираясь на нее боком, словно у него завелись блохи и хотелось хорошенько почесаться.
– Здесь тяжело… в Институте, ты не замечал? В любом месте, которое не выполняет своего предназначения, тяжело… хочется бежать. Впрочем, мне с детства хочется бежать, я уже говорил…
Барсик отстал, его шерсть неожиданно скрипела по стене, я оглядывался, и мне казалось, что по хребту пантеры пробегают синие искры.
Мария не хотела на пикник. Уистлер стал рассказывать про скорые дожди, про слепую слякоть, она грядет и будет длиться, длиться, про последний перед долгой зимой солнечный день, Мария не соглашалась. Она говорила, что у нее много работы, что солнечного дня не видать – облачность, на что Уистлер заявлял, что солнечный день он как-нибудь организует.
В номер заглянул Барсик.
Барсик вошел и уставился на Марию. Я подумал – бывают ли кибернетические блохи? Почему нет, если бывают кибернетические клопы-библиотекари, то могут быть и электронные блохи.
Барсик просительно зевнул. Уистлер тут же объявил, что пикник нужен Барсику, что старый кот в последнее время нервничает, так, что расчесал себе бок – Уистлер указал на бок пантеры. Шерсть на ребрах у Барсика действительно поредела, Уистлер предположил, что Барсик тоскует и чешется чересчур самозабвенно, уже прочесал проплешину, если его как следует не прогулять, то он раздерет себя до ребер.
Мария сказала, что искусственные звери не чешутся, во всяком случае, не расчесываются до выпадения шерсти, а Уистлер ответил, что он думал так же, но, похоже, ошибался – Барсик слишком стар, и сбои все-таки начались, он расчесывается не в первый раз. Прогулки Барсика успокаивают, но пантера отказывается гулять в одиночку, боится потеряться, что поделать, электронная старость мало отличается от обычной, и если вдруг завтра Барсик околеет, Мария не простит себя, вся измучается совестью, сама станет чесаться, чесаться.
Тогда Мария согласилась.
Мы отправились к эллингу, по пути заглянули в столовую, взяли пироги и морс, Уистлер никак не мог остановиться, смеялся, набирал пирогов разных видов, укладывал их в корзину, рассказывал про неприличное изобилие белок в лесах Европы.
– …необыкновенное, невероятное количество! Их стало так много, что это постепенно становится угрозой, белки сожрали буквально всё – молодь сосен, кедров и других деревьев, сожрали птиц, лягушек, ежей, вымирают леса, исчезают виды. Хуже того, белки стали объединяться в стаи и терроризировать более крупных животных.
  
Я попытался вспомнить, сбиваются ли белки в стаи или предпочитают жить персонально, стай никогда не видел, во всяком случае, на Путоране. Но все меняется.