Сорока на виселице

По мере нарастания проблем темпы снижаются, время растягивается. Проектные сто пятьдесят лет увеличились до четырехсот. Но уже высказываются мнения, что сборка может продлиться шесть столетий. Шесть столетий!
Сроки чудовищны. Человек может заставить себя заниматься тем, результаты чего увидят его дети. Но когда эти результаты не увидят и праправнуки… Эксперимент, длящийся тысячелетие, для Вселенной миг, для нас бесконечность. Общество усомнится в целесообразности. Общество усомнится в возможности. Общество возмутится абсурдностью. Шуйский мастер, но скрывать масштабы поражения скоро не сможет и он.
  
Повлиять на ситуацию нельзя. Задействовать в доставке на Реген образов зеркала весь флот Земли возможным не представляется, более того, для переброски нужны корабли, оборудованные особым образом, с увеличенными навигационными палубами.
Не хватает м‐блоков, кораблей, инженеров, курсантов, веревок, стимулов. Скорость разбегания и смещения массы в плоскости шпоры Ориона изменилась, что привело к растягиванию векторов и увеличению их числа, теперь путь от Земли до Регена составляет не пять векторов, а восемь. Только это обстоятельство привело к увеличению расчетного времени эксперимента на шестьдесят лет. Более того, за время, необходимое для монтажа пирамиды, разбегание может увеличить срок эксперимента вдвое.
Я заметил, что шагать стало трудно. Тело потяжелело, среда вокруг стала плотнее, преодолевалась с усилием. Уэзерс тоже шагал с усилием, я слышал его хриплое дыхание. Шнайдер шагал… боком, сначала ступая ногой, потом выворачивая корпус, словно протискиваясь через узкие двери.
Предстоящий путь пугает. Еще не заданные вопросы приводят в трепет. В самых беззаветных сердцах поселяется червь сомнений. Многие сдались и сложили руки. На сегодняшний день монтаж закончен на три и семь десятых процента. Уже в таком состоянии актуатор оказывает воздействие на континуум, что еще более осложняет задачу…
Вопросы.
Именно из-за них Уистлер просит разрешить «жидкую свечу». Попробовать опрокинуть айсберг, как сделал когда-то Сойер, разорвать плацентарный пузырь, запустить время. Но все указывает на то, что Уистлер свернул не туда, что у него серьезные затруднения с психикой…
– Мы слишком самоуверенная раса, – услышал я Уэзерса. – С чего мы вообще взяли, что Вселенная принадлежит нам?
Голос его изменился, стал тонок, прозрачен, колонны над головами нависали.
– Но больше ведь никого нет, – ответил Штайнер. – Здесь только мы, значит, все это наше. Мы – мера всего, без нас в мире пусто и бессветно…
– …Космос вовсе не предназначен для разума, разум противоестественен, разум – отклонение, ошибка, которую природа старается всеми силами исправить. Мы захватываем пространство как опухоль, поэтому нас стараются обезвредить… Тысячелетия старались, все эти юрские вымирания, все эти вибрионы, бутылочные горла и игольные ушки, а искра не угасла, нет, теперь мы как пожар в степи… Я люблю степи, там тепло и сухо, в космосе нет степей…
Уэзерс разговорился, жаловался, в космосе нет степей, нигде нет, на прекрасной Иокасте нет, там вереск и холмы, но сравнится ли это со степью…
Раньше он не был таким болтливым, подумал я.
– Космос – это тундра, – бормотал Уэзерс. – Камни, камни, травы нет, пустота, разве это для нас… угловое уплотнение… А еще я люблю Валдай…
Раньше я его не знал, мы познакомились на борту «Дрозда», он рекомендовал прогулки и электролит.
– На что они похожи? – спросил я. – Подобие и зеркало?
Штайнер не ответил. Я хотел повторить, но не успел – увидел.
– Периметр, – указал Штайнер. – Это периметр.
Два человека, замершие в странных позах, в нескольких метрах друг напротив друга, они словно держали над головами огромный невидимый шар.
Шагать стало еще тяжелее, шагать, смотреть, я опять чувствовал ток света через глаза, и это было необычное ощущение.
Мы остановились.
Фигуры сдвинулись. Очень медленно и… ступенчато. Фазами, каждое движение распадалось на множество и, натянувшись до предела, собиралось обратно, как слишком эластичная пружина.
Еще две фигуры стояли чуть поодаль, стояли, словно оперевшись на воздух, одна из фигур направилась к нам. Уистлер, даже сквозь костюм я легко узнал Уистлера, хотя двигался он медленно, медленно, все еще продолжая опираться на воздух.
– Стой! – потребовал Уистлер. – Штайнер, ты предсказуем… – Уистлер улыбнулся, я разглядел его улыбку через маску. – И нетерпелив, начальник не может быть таким нетерпеливым. Куда ты так спешишь, перед нами пылающая вечность…
Уистлер приблизился и, пожалуй, минуту стоял перед нами, словно для того, чтобы мы убедились в его подлинности. Остальные продолжили медленный и непонятный танец с поднятыми руками.
– С тобой все в порядке? – спросил Штайнер. – Как себя чувствуешь?
Двигались по кругу, мелкими, опасливыми, незаметными шагами.
– Прекрасно, – ответил Уистлер. – Работаю. Сегодня по графику монтируем западный контур. Вы, наверное, нашли палец?
Штайнер не ответил, Уэзерс тоже промолчал. В глазах накопилось слишком много света, понял я. Что происходит со светом, попадающим в глаз?
– А зачем вы притащили Яна? – спросил Уистлер. – А, погодите, кажется, понимаю…
Свет превращается в мир, превращается в память, накапливается в голове.
– Да, мы нашли палец! – громко сказал Уэзерс. – И мы хотим знать, что это означает?! Почему палец… Почему твой палец…
– Роковая случайность, – отмахнулся Уистлер. – Палец зацепился за… фланец… а тут лезвие… Не выбрасывать же было… Вот и решил вас повеселить. Я ведь знал, что будете наблюдать, смешно…
– Тебя надо обследовать, – сказал Уэзерс.
– Зачем?
– Некроз… Гангрена…
– Звучит как песня… Доктор, при чем здесь некроз, некроз – это совсем другое…
Монтажники с воздетыми руками прекратили движение, периметр замер. Слишком чистый воздух.
– Если вдуматься, у нас у всех некроз в той или иной степени, мы все неоднократно умирали… умирали, умирали… Вы понимаете, теперь люди делятся на тех, кто жив непрерывно, и тех, кто многократно умирал, это требует осмысления…
– Лучше тебе пройти с нами, – попросил Уэзерс.
– Пройти? Куда пройти?
– Надо пройти тесты.
– Пройти тесты, прекрасно… Штайнер, я вот о чем думаю… Многие совершенно ошибочно называют технологию, открытую Сойером, телепортацией. Это абсолютно неправильно, никакой телепортации нет, есть некропортация…
– Я вывожу тебя из Объема, – перебил Штайнер.
– Куда? Куда ты меня вывозишь? У меня некроз, Штайнер, некроз не вывести…
Уистлер потряс левой рукой. Я заметил, как Уэзерс потянулся к оранжевому боксу.
– Ян, мне кажется…
Штайнер замолчал. Рука Уэзерса замерла в сантиметре от крышки оранжевого бокса. Уистлер насмешливо и с ожиданием смотрел на нас. Штайнер думал.
– А все проклятый Барсик, – сказал Уистлер.
– Что?
– Барсик. Свихнувшийся киберкот. Палец упал, а он его – цап – и скрылся, представляете? Теперь у нас в Институте водится пантера-людоед… потенциальная…
Уэзерс осторожно поглядел по сторонам.
– Здесь не лучшее место для разговора, – заметил Штайнер. – Думаю, ты сам понимаешь, что это… оптимальный вариант. В сложившейся ситуации ты обязан…
Штайнер оглянулся.
Уистлер оглянулся.
– Да что же это…
Уистлер сделал шаг к периметру.
– Стоять! – приказал Штайнер. – Не двигаться!
Уистлер послушался.
Я глядел на людей, которые держали над головами невидимый шар. Ничего не изменилось – они так и держали шар, но и Штайнер, и Уистлер были определенно озадачены, если не сказать испуганы.
  
Уэзерс быстро сдвинул застежку крышки оранжевого бокса.
– Ты видишь?!! – прошептал Уистлер.
– Выходи из Объема, – приказал Штайнер. – Я сам… Я сам все сделаю…
Я не мог понять, что происходит, люди держали над головами невидимый шар, дрожа под его тяжестью.
– Ты не справишься, – сказал Уистлер.