Сорока на виселице
– Смотрите внимательнее! – потребовал Штайнер.
Штайнер сгибал и разгибал шестигранный медный штырь, я не успел заметить, откуда у него, скорей всего, из оптической лаборатории.
Уэзерс снова склонился над сканером.
Или из библиотеки.
Штайнер сгибал штырь, разгибал штырь. Наверное, штырь из старого фазокорректора. Или DAC-фильтра. Или из биоскопа. От биоскопа. Составная часть биоскопа, Шуйский отрешенно сидел на медицинской кушетке. Я хотел уйти, но понимал, что уйти не получится, я тут не для того, чтобы уйти.
– А что с костью? – спросил Уэзерс. – Обрубок… Это… Он инкрустировал в кость… Что это?! Иглы?!
Уэзерс поглядел на меня.
– Это… Это, скорее всего… некий эксперимент… – пояснил я. – Или шутка.
– Эксперимент? – переспросил Уэзерс. – Шутка?! Что происходит, Штайнер?!
Штайнер потрогал голову штырем. Уэзерс потрясенно поворачивал палец в сканере, непонятно было, что он хочет в этом пальце найти.
– Уэзерс, у вас что-нибудь есть… я… я несколько в последние дни… утомлен…
Уэзерс достал из холодильника серебристую пластиковую банку, протянул Штайнеру.
– Адаптивное, – пояснил Уэзерс. – Не больше двух капсул, пожалуйста, это старое средство, крайне эффективное…
Штайнер бросил штырь на пол, взял банку.
– Может, вы все-таки объясните? – спросил Уэзерс. – Что случилось? Палец не выглядит оторванным, скорее ампутированным… И… где ноготь?
Штайнер вытряхнул на ладонь три капсулы, проглотил, сунул банку мне. Банка пахла сладким.
– Ногтя не было, – неуверенно произнес Шуйский. – То есть не было на пальце… на своем месте… Но в целом он там был… на аппарате…
Штайнер прожевал капсулы, поморщился.
– Палец… это намек на Сонбати? – спросил Уэзерс. – Но Сонбати, насколько я помню, потерял все-таки мизинец…
Штайнер жевал, странно, словно капсулы прилипли к зубам, двигая челюстями.
– Все-таки где ноготь? – спросил Уэзерс.
– Я… не стал его отклеивать… – ответил Шуйский. – Не смог, если честно… Видите ли, доктор… Этот палец найден при весьма… при весьма…
Штайнер сбился.
– Возмутительных обстоятельствах, – помог я.
– При абсолютно… – прошептал Шуйский. – При абсолютно возмутительных.
– Палец, найденный при возмутительных обстоятельствах? – уточнил доктор.
Штайнер кивнул.
– А где сам… владелец… то есть обладатель… бывший хозяин? – спросил доктор. – С ним, надеюсь, все в порядке?
– Не знаю, – ответил Штайнер. – Последний раз сенсоры определили его в четвертом кессоне, это западная аппарель. Однако, сами понимаете, вблизи актуатора сенсоры не всегда… не всегда можно им верить… А сейчас еще спрайты… Скорее всего, сейчас он в Объеме. Там работает смена…
Штайнер потер виски.
– Вы полагаете, эпизод? – спросил Уэзерс.
– Не исключено… А что это еще может быть?!
Уэзерс посмотрел на меня.
– Все в порядке, доктор, Ян с нами, – успокоил Штайнер.
– Да, я уже понял…
Я открыл банку. Она была заполнена красно-белыми капсулами. Лакрица, вспомнил я. Пахнут лакрицей.
– Вы нашли палец в Объеме? – уточнил Уэзерс.
– К счастью, нет… В библиотеке…
В тиши глубоких вод.
Штайнер отобрал у меня банку, принял еще одну пилюлю.
– А почему вы сомневались, что это палец именно Уистлера? – спросил Уэзерс. – И почему сам он не обращался в медчасть?
Штайнер промолчал. Шуйский тоже. А я не знал, что сказать.
– Отправьте за ним дежурную группу, – посоветовал Уэзерс.
Штайнер сунул банку Шуйскому, поднял штырь, согнул, разогнул. Если он так продолжит, то сорвет кожу на ладонях.
– У нас есть протоколы безопасности, – напомнил Уэзерс. – Думаю, их стоит соблюдать… Не мне вас учить, Курт.
– Сейчас я не могу соблюдать протоколы, – ответил Штайнер. – Обстоятельства, при которых был обнаружен предмет… часть…
Штайнер кивнул на палец, свернул штырь в кольцо.
– Эти обстоятельства…
Штырь сломался.
– Отправлять дежурную группу не лучшая идея, – закончил Штайнер. – Мы должны решить этот вопрос самостоятельно.
– Самостоятельно… Но почему?
Уэзерс с тоской оглянулся на оранжевый медбокс, стоящий в углу. На семнадцатой станции в таком хранились реанимационные наборы.
– Возможно… – Штайнер поморщился. – Возможно, нам придется иметь дело с определенной… степенью неадекватности.
– Разумеется! Если это эпизод…
– Это не эпизод! Если это эпизод, то все гораздо проще, но я боюсь, что это не так…
Я не видел Штайнера в таком состоянии. Думаю, ему хотелось плакать, лицо задвигалось в подходящих для слез местах, Штайнер стал трогать себя за лицо, словно пытаясь его успокоить.
– Возможно, не стоило это начинать… – сказал Штайнер. – То есть наверняка не стоило…
Уэзерс косился на меня.
– Что все-таки предлагаете? – сощурился Уэзерс.
– Нам придется спуститься, – сказал Штайнер. – Не вижу других вариантов.
– Это разумно… Человек в пограничном состоянии может быть опасен, в том числе для окружающих.
– Вам, доктор, тоже, к сожалению… – указал Штайнер. – Придется спуститься с нами. Могут понадобиться ваши… определенные навыки… и спецоборудование. Вы, надеюсь, понимаете?
Уэзерс кашлянул.
– Я понимаю… Но вы уверены, что… оборудование действительно понадобится?
– Вы же видели палец! Вы же его видите?
Штайнер снова указал на палец в сканере.
Уэзерс направился к оранжевому боксу.
– Ян, хочу тебя спросить… спросить… – Штайнер, похоже, смущался. – Ты же спасатель, так?
– Так…
– Приходилось ли тебе спасать кого-нибудь, скажем так… – Штайнер обернулся на Шуйского, но тот посторонне пожал плечами, отчего Штайнер принялся проверять карманы костюма. – Спасать против воли, если так можно выразиться… спасуемого…
Хорошее слово, подумал я. Спасуемый.
– Неоднократно, – сказал я. – Более того, практически всегда никто не хочет спасаться. Когда человек не хочет спастись, применяют несколько стандартных процедур, например, таких…
Я дотянулся до Шуйского.
Пока Шуйский поднимался с пола, Уэзерс вернулся от оранжевого бокса с другим боксом, малым, малый оранжевый бокс удобно висел на поясном ремне доктора. Штайнер проверял карманы комбинезона.
– Если спасуемому грозит серьезная опасность, приходится действовать экстренными, порою форсированными методами…
Пока Шуйский поднимался, Штайнер достал из кармана бумажный самолет.
– Думаю, Ян, твои профессиональные навыки могут нам пригодиться…
Шуйский отошел подальше. Штайнер расправил бумажные крылья, хотел запустить самолет, замахнулся, передумал, спрятал обратно в карман.
– Ян, а что… что он делал в четырнадцатой лаборатории? – негромко спросил Штайнер.
– Аэродинамические опыты, – ответил я.
– Аэродинамические опыты…
– Лучше не медлить, – заметил Уэзерс.
Мы вышли из медчасти, направились к лифту. Шагали быстро, Штайнер и Уэзерс сосредоточенно молчали. Уэзерс то и дело поправлял медбокс. Шуйский хлюпал носом и кряхтел. Я шагал последним.
Штайнер вызвал лифт с помощью персонального идентификатора.
– Аэродинамические опыты имеют большое значение. Я в детстве тоже занимался такими опытами, меня, прежде всего, интересовала форма. В полете главное форма, чтобы понять это, достаточно посмотреть на эволюцию летательных аппаратов. Их форма становилась совершеннее и, заметьте, все дальше уходила от природных образцов, стремясь к некоему абсолюту. Возможно, мы были близки к идеальной форме, в нескольких шагах от прорыва, но случилась энергетическая революция, баланс сдвинулся, мы перестали взаимодействовать с пространством, мы стали его разрывать…
Рассказывал Штайнер, я понимал зачем.
Лифт шел долго, остановился, стены кабины втянулись… не заметил куда, мы оказались в необычном помещении, раньше я никогда в таких не бывал. Мне показалось, оно походило на металлический конус, впрочем, это мог быть оптический эффект. Много железа везде, по сторонам, под ногами, над головой, и пахло железом, я понял, что еще не видел столько железа на Регене, а здесь железо, сверху свисали цепи, сотни цепей, вокруг и вдоль стен стандартные грузовые боксы, много. Рабочие комбинезоны были подвешены к цепям, цепи поднимались в высоту, терялись в сумраке, костюмы высшей защиты шевелились в волнах восходящего сквозняка.