Сорока на виселице

Через день после визита доктора прилетел инспектор из центра геронтологии. Он сделал пункцию ликвора, световые тесты и биоимпеданс, после чего рекомендовал поместить бабушку в специализированное учреждение, отец и мама отказались. Инспектор не настаивал, однако напомнил, что отныне за бабушкой будет установлен надзор и мы не должны этому препятствовать, что проверки могут осуществляться внезапно. Мы не препятствовали.
  
Постепенно бабушка исчезла. Она словно переключилась на другой регистр, шагнула от нас в мир, который видела она одна, который, судя по всему, ей нравился. Она смотрела в окна, или в потолок, или изучала трещины на стенах, нас не узнавала, да и не видела, улыбалась и подавала знаки кому-то невидимому. Некоторое время мы пытались с ней разговаривать, приглашать на прогулки или к столу, но скоро отступились, поскольку бабушку не интересовало ничего, а присутствие людей и вовсе сказывалось на ее состоянии угнетающе. Хотя, пожалуй, ее интересовал сад, она могла подолгу находиться на веранде, наблюдая за листьями, птицами и игрой теней. Постепенно мы привыкли к этой новой бабушке, а та, что была раньше, растворилась и потерялась. Иногда бабушка напоминала старинную вешалку с забытым на ней пальто.
В тот день, когда я подложил бабушке лягушку, неожиданно прилетел инспектор. Он долго светил бабушке в глаза, то красным, то зеленым, вглядывался в радужку, сверялся с цветовыми таблицами и хмурился, отчего отец нервничал и прятал руки в карманы.
Потом инспектор спрятал световую трубку и стал дергать бабушку за пальцы, прислушиваясь к получающимся звукам. Это был новый инспектор, старый бабушку за пальцы не дергал, проверял по голосу. Но этот придерживался другого метода.
Я сначала сидел на подоконнике и прислушивался. Инспектор напевал песенку про капибару и лису, отчего я понял, что при мне инспектор обсуждать состояние бабушки не намерен. Тогда я зевнул, спрыгнул в траву, зашел за угол дома и по приставной лестнице забрался на чердак. Отсюда было все хорошо видно и слышно.
Инспектор и отец стояли возле бабушки, а она смотрела сквозь них в сад.
– Я бы все же рекомендовал вам оборудовать комнату… – советовал инспектор, – необходимыми аксессуарами. Все-таки возраст критический, сами понимаете.
– Да-да, – согласно кивал отец. – Я все понимаю. Но и вы поймите меня – она моя мать. Я видел такие комнаты: гасители инерции, пневмоподушки, транквилизаторы, это похоже на клетку для крысы…
– Это гуманно, – сказал инспектор.
– Это гуманно…
Отец был явно расстроен.
– Признаки, к сожалению, налицо, – продолжал инспектор. – Дегенеративные изменения в суставах ярко выраженные, так… но хуже то, что сетчатка… Можно отметить, что перестроение началось…
Инспектор заглянул в бабушкины глаза, снова поморгал в них фонариком и сказал:
– Есть вероятность того, что миелиновые оболочки разрушаются быстрее, чем обычно.
– Что это значит? – негромко спросил отец.
– Это серьезные симптомы. Вашей матери сто семнадцать, возраст, прямо скажу, критический. Именно поэтому я вам и советую… самым ответственным образом советую прибегнуть к спецпомощи. У вас все-таки дети.
Я не очень понял, при чем здесь дети. Но отец, видимо, понял, потому что кивнул инспектору.
– Я думаю…
– Кстати, а у вас есть домашние животные? – спросил инспектор.
– Да, у нас кошка, – растерянно ответил отец. – То есть кот. Тупая толстая скотина, мама завела его лет десять назад…
– Натуральный? – уточнил инспектор.
– Да, натуральный, к сожалению. Мы хотели заменить его синтетическим, но мама воспротивилась… Она этого кота обожает, разбаловала его невероятно… Знаете, мой сын очень способный ребенок, он сделал кибермышей и выпустил, чтобы Априкос охотился и не так жирел. Но кот не стал их ловить, мыши разбежались по дому и стали все грызть! А этот бездельник сбежал! Вы представляете?
Априкос и в самом деле куда-то задевался, хотя и весна. Обычно весной Априкос валяется на подоконнике в кухне, или сидит на чердаке возле трубы, или прячется в старой вишне, подкарауливая птичью мелочь. Но уже дня три его не видно, я, во всяком случае, не видел. А мыши да, распространились.
– Скажите, инспектор, а бывают ли…
Отец сбился. Бабушка погладила кого-то невидимого.
– А бывают ли исключения? Ну, если некто… перешагнул стодвадцатилетний рубеж и… и не изменился?
– Нет, – тихо ответил инспектор. – Увы, статистика не на нашей стороне. Подавляющее большинство претерпевает… скажем так, метаморфозу.
– То есть совсем никого? – упавшим голосом поинтересовался отец.
– Два-три процента, – ответил инспектор. – Мы изучаем их, но пока никакой корреляции выявить не удалось.
– Так, может…
– Она разговаривает? – перебил инспектор.
Отец промолчал.
– Как давно?
– Возможно, месяц, – ответил отец.
Бабушка не разговаривала полгода. С зимы, точно с зимы, я прекрасно помнил ее последнее слово. «Снежный». Я слепил снеговика, а она сказала «снежный».
– Дальше симптомы будут нарастать, – заверил инспектор. – Поэтому, повторюсь, вам лучше воспользоваться помощью специалистов.
Бабушка стояла, слегка раскачиваясь и нюхая воздух.
– Естественной статистики немного, – сказал инспектор. – В прежние времена мало кто доживал до ста двадцати, а дожившие пребывали не в лучшей физической форме, так что синдром не проявлялся столь ярко. Пока шестьдесят лет назад не запустили планетарную программу геронтологической реконструкции.
– «Лазарь»… – сказал отец.
– «Лазарь», – подтвердил инспектор. – «Лазарь», будь он проклят. Активная старость, долголетие, поэтапное продление жизни, сбережение интеллекта… Казалось, за этим будущее. Однако никто не мог предположить, чем это обернется. К сожалению, Сорокин провел свой эксперимент на десятилетие позже. Впрочем, еще до Сорокина многие генетики предупреждали…
Инспектор уставился на бабушку.
– Предупреждали об определенных пересечениях… Сорокин работал с Ursus maritimus, и все мы знаем, чем это закончилось, но ведь это лишь верхушка айсберга…
Бабушка очнулась и направилась к креслу, медленными, но при этом какими-то длинными плавными шагами. Ее ноги оставались словно приклеенными к полу, бабушка преодолевала невидимую смолу.
– Спастика, пожалуй, сильнее, чем я опасался, да уж… Геном человека…
Инспектор и отец следовали за бабушкой.
– Геном человека и геном аксолотля различаются всего на двадцать процентов, – говорил инспектор. – Как аксолотль по прошествии определенного времени начинает воплощаться в амбистому, так и человек, пережив себя, превращается в то, чем является на самом деле. Неприятное открытие.
– Кто бы спорил…
Бабушка добралась до кресла и неожиданно ловко в него уселась, словно влилась.
– То есть получается, что, с точки зрения биологии, человек есть личинка… будущего зверя? – спросил отец.
– Если упрощать. Впрочем, люди об этом догадывались и раньше, достаточно вспомнить мифы. Энкиду, Горгона, Минотавр…
– А два-три процента? Два-три процента ведь сохраняют…
– Возможно, некая мутация, – ответил инспектор. – Возможно, у этих двух процентов за жизнь накапливаются определенные генетические нарушения, что позволяет или отсрочить, или вовсе пресечь метаморфозу. Но механизм этот неясен, должных данных, сами понимаете, нет.
Отец стал озираться.
– Но если проект «Лазарь» прекращен, то… – отец перешел на шепот. – То можем ли мы надеяться?
Инспектор пожал плечами.
– Увы, сегодня ясно, что примерно в десяти процентах индуцированное долголетие передается по наследству, – ответил инспектор. – Статистика, к несчастью, непреклонна.
  
– То есть… – отец зачем-то посмотрел на свои руки. – Вы хотите сказать, что я… или мои дети… Мы рискуем дожить?
Инспектор вздохнул.
– Вероятность имеется. Однако мы предполагаем, что постепенно продолжительность жизни вернется к приемлемой норме и тем самым проблема разрешится сама собой. Хотя не исключено, что единичные инциденты будут регистрироваться и через столетия. А пока… Пока паллиативная помощь. И контроль. Как это ни отвратительно, контроль и ограничение дееспособности.