Сорока на виселице

Объем актуатора расположен в северной части здания. Собственно, кроме него и вспомогательных цехов, здесь нет ничего. Объем представляет собой структуру, больше всего напоминающую осиное гнездо, стенки которого изнутри и снаружи выложены модифицированной кобальт-молибденовой плиткой. Сам актуатор пребывает в первой фазе монтажа. Разработанный командой Уистлера, он серьезно отличается от машин Сойера и Дель Рея, кардинально переработана и усложнена архитектура устройства, повышена мощность, чтобы исключить любое воздействие, актуатор погружен в многослойный кокон инерционных полей, что позволит минимизировать любые внешние помехи. Монтаж актуатора будет закончен после окончательной коррекции расчетов. Испытание устройства должно экспериментально подтвердить существование потока Юнга. Так, во всяком случае, уверяла брошюра-путеводитель, найденная мной в кают-компании «Тощего дрозда».
  
– Меня с детства поражала устроенность мира – она необычайно поэтична. За хаосом первого впечатления неизбежно кроется порядок второго и поразительная гармония третьего…
Голос Уистлера звучал и звучал в голове, а доктор Уэзерс упрямо не появлялся, хотя я, похоже, впервые в жизни нуждался в медицинской помощи. Впервые, как ни странно, несмотря на профессию, я ничего не ломал, не вывихивал и не отмораживал, не падал с большой высоты на камни, не был поломан медведем, правда, однажды, еще в школе, подрался с братом, я ему нос сломал, а он мне челюсть вывихнул, отец тогда смеялся, на нас глядя. Челюсть мне вправил и нос брату. А вот восьмая смерть даром не прошла – пальцы продолжали неметь, правое ухо горело и глохло, возможно, понадобится пройти небольшую реабилитацию, гидромассаж или электрические процедуры.
Уэзерс не появился. Я прождал его полчаса. А потом слегка испугался. А что, если сбой навигационных машин? Ошибка в полторы секунды. Необратимая – и вычислить точку финиша теперь невозможно, и мы навсегда останемся в пустоте, сами станем пустотой, будем прыгать снова и снова в бессмысленных попытках нащупать путь домой, зная, что этого никогда не случится. И с каждым прыжком смерть будет подступать все ближе и ближе.
Или еще хуже. Я воскрес, остальные не воскресли.
Один.
Если «Тощий дрозд» сейчас на орбите Регена, то помощь прибудет. Меня спасут и вернут на Землю. А потом все станут объяснять, почему в живых остался именно я, спасатель.
А если «Тощий дрозд» прервал вектор, то выбраться в одиночку не получится. Я вряд ли сумею. То есть через пару месяцев, если повезет, я, наверное, смогу задать приблизительные цели навигационным комплексам, но к тому времени будет поздно, катастрофически поздно, галактика провернется, и между мной и домом проляжет бездна, я останусь один среди мертвецов…
Нервы.
Нервы – это обезвоживание, так всегда говорил Кирилл.
Я на всякий случай выпил еще две банки электролита, взял себя в руки и все же направился в медотсек за консультацией, но не дошел – навстречу мне шагал Уэзерс. В халате, заляпанном кровавыми пятнами. Доктор поинтересовался, все ли в порядке, я ответил, что да, а доктор сообщил, что с финишем возникли незначительные проблемы, ничего страшного, не срыв, так что если со мной все хорошо, он займется другими, им не так хорошо. И доктор отправился заниматься другими, а я, подумав, свернул в кают-компанию.
Из кают-компании отличный вид.
На первый взгляд Реген мало отличается от Земли, разве что формой материков.
Посадка заняла полтора часа, «Тощий дрозд» опускался на планету, продавливая атмосферу, лениво раздвигая редкие облака, медленно, казалось, что это планета поднимается нам навстречу, всплывает из черной глубины, растет, увеличиваясь, разгоняя небо по краям.
Реген. Похож на Землю.
Много синего, много охры. Океан, материки, несколько черных островов, видимо вулканических. Солнечно, но с запада наползает низкий серый фронт, успеем до дождя. Кажется, здесь самые красивые дожди в ойкумене, какие-то особенные, певучие и разноцветные.
Реген стал со всех сторон, горизонт начал задираться, небо оторвалось от земли и стало сверху.
Прибытие.
Никто так и не появился, видимо, на борту действительно проблемы. Я отправился в каюту за рюкзаком. Подумал, не взять ли с собой на планету деревянную утку счастья. Но оставил, утка должна летать.
Удачно добрались. Пожалуй.
Пока я спускался к шлюзу, подумал, что зря не взял утку, здесь, на Регене, она могла полететь дальше, чем на «Тощем дрозде», хотел вернуться, вспомнил, что так нельзя. Уистлер говорил, что возвращаться нехорошо, не в путь, синхронные физики никогда не возвращаются. И не оглядываются. Не наступают на пороги, а строго их перешагивают, не закрывают за собой двери, не смотрят на последний закатный луч.
Шлюз был открыт, я ступил на планету.
Это была моя первая планета, не считая Луны. Но Луна, строго говоря, спутник, не помню, в планеты ее засчитывают или нет. Реген, я ничего особенного не почувствовал.
Весна. Видимо, тундра недавно зацвела, и ветер приносил острые запахи здешних цветов. Я чихнул. Пчелам будет где разгуляться.
Вблизи Институт выглядел иначе, не так, как сверху.
Вчера утром перед восьмым вектором Уистлер уверял, что здание нарочно построено в новгородском стиле. Его стены словно рукотворны, вылеплены ладонями из белой глины, в них нет ровных линий, стены живые. А Мария спорила, что Институт, безусловно, ранняя Греция, камень, выжженный солнцем, вымытый дождями, соленым ветром. Я в стилях разбираюсь очень поверхностно, мне Институт показался не похожим ни на новгородский, ни на греческий. Мне он больше всего напомнил мегалит, вроде тех, что недавно нашли в море возле Фиджи, я различал уходящую вправо и влево корявую стену, терявшуюся вдалеке, взмывающую на чудовищную высоту; иссохшее белое дерево, умерший Вечный Ясень, ни окон, ни галерей, трещины в коре и выступы вроде старых шрамов от топора. Если бы Институт Пространства увидели жители древних Афин, то они, пожалуй, не опознали бы в нем человеческое творение, приняли бы его за странный горный хребет, за окаменевшую перевернутую лодку, выдолбленную сумасшедшим богом, за косой гребень мертвого дракона.
Я подумал, что, это, наверное, правильно – синхронная физика обещала нам Вселенную; место, где откроются небесные тропы, и должно быть такое. Чтобы потрясать.
Ну или кирпич.
Планета оказалась чересчур твердой.
Перед тем как войти в Институт, я все-таки оглянулся.
С грунта «Тощий дрозд» напоминал бронзового карпа: высокий киль, плавники теплообменников, скругленное рыло. От здания Института успели протянуться черные миноги технических терминалов, впились в борта, по спине тянулась неровная борозда, неглубокая, но шириной метра в два, пернатый змей попытался поймать зубами золотого карпа, не в этот раз. Что-то зацепили при выходе из смерти, надо спросить у Уистлера, я надеялся, что Уистлер или Мария дожидаются меня в холле Института, но он оказался безлюден.
Холл мог поспорить оригинальностью с самим зданием – вход представлял собой узкую длинную щель, тянущуюся вдоль всего фасада, стена словно обрывалась в двух метрах от земли, ни колонн, ни прочих несущих конструкций, Институт словно висел в воздухе, иллюзия была полная.
Я вошел.
Неприятное ощущение, не мог избавиться от опасения, что полированный золотой потолок вот-вот начнет опускаться, он был так низко, что я, наверное, мог бы подпрыгнуть и достать до него рукой, я опустил голову и увидел под ногами звезды. В синеватой глубине пола переливались серебристые шары. Или вспышки – в разные стороны звезды распускали острые световые иглы. Словно стоишь над центром Галактики, понятно теперь, зачем низкий тяжелый потолок – он пытался вдавить тебя в небо.
  
– Говорят, где-то в здании… в одном из помещений есть памятник Астерию.
Я обернулся. Передо мной стоял высокий человек в черном костюме.
– Голова из черного золота, – уточнил человек. – В натуральную величину, не памятник, разумеется, скульптура.