Всегда твой (ЛП)

— Мое превосходное телосложение. Как ты знаешь, я спортсмен.
Она закатывает глаза, и я ухмыляюсь в ответ.
Я наклоняюсь, чтобы поднять санки, и когда я встаю, что-то мягкое и холодное ударяет меня прямо в щеку, шокируя меня. Прежде чем я успеваю это осознать, второй снежок попадает мне в грудь.
— Твои рефлексы тупые, как нож для масла, Феникс. Это превосходное телосложение действительно не особо помогает тебе, да?
Я поворачиваюсь к Сикс. Она стоит в двадцати метрах от меня, выражение ее лица — нечто среднее между ангельским и дьявольским. Она приседает и торопливо начинает лепить новый снежок.
— О, ты труп, — заявляю я, прежде чем броситься в ее сторону.
Она восторженно визжит и убегает.
— Не смей, Феникс!
Она на удивление быстра, но все равно не может сравниться со мной. Я настигаю ее в считанные секунды и, остановившись, набираю немного снега, формирую из него шар и бросаю в нее.
Он попадает ей прямо в спину, и она останавливается, поворачиваясь со зловещим выражением лица, не понимая, как близко я к ней подобрался.
Она вскрикивает, видя, как я надвигаюсь на нее. Я обхватываю ее за туловище и валю на землю в беспорядке рук и ног. Мы катаемся по земле, борясь за доминирование, а она борется со мной.
В тот момент, когда мне кажется, что я прижал ее к себе, она выскальзывает и умудряется перевернуть меня так, что оказывается сверху.
Она визжит от смеха и пытается освободиться от меня, чтобы убежать, но я держусь крепко. Наконец я прижимаю ее ноги к своим и переворачиваю нас так, что она оказывается на спине, а я на ней.
Я держу ее запястья по обе стороны от ее головы, пока мы боремся за дыхание. Мы промокли, покрыты снегом, наше ледяное дыхание вырывается из груди.
Она лучезарно улыбается, даже притворяясь, что борется.
— Поддайся мне, — требую я.
Она энергично трясет головой, в ее глазах горит огонь неповиновения, контрастирующий со снегом вокруг нас.
Переложив ее запястья в одну руку, я зачерпываю немного снега другой и угрожающе держу его над ее головой. Ее глаза комично расширяются, когда она видит, как неустойчиво он балансирует на моей ладони.
— Поддайся, — повторяю я, мой голос груб.
Но она все равно отказывается.
— Никогда, — говорит она, ее тон озорной.
— Понятно, — говорю я, переворачивая руку. Ее глаза закрываются, а голова откидывается в сторону, чтобы защититься от надвигающейся лавины.
Когда она ничего не чувствует, то приоткрывает веко и смотрит на меня. Заметив, что я уронил снег рядом с ее головой, она в замешательстве вскидывает брови.
— Если это не сработает, может быть, сработает это. — Я добавляю, а затем впиваюсь пальцами в ее ребра и щекочу ее.
Она разражается взрывами хохота, пытаясь уклониться от моей атаки, но я поймал ее в ловушку. Она пытается упереться мне в грудь и вырваться, но я не даю ей ничего сделать.
— Феникс! — восклицает она между приступами смеха, но я не сдаюсь.
— Никакой пощады. Пока ты сама не попросишь.
— Ладно, ладно, ты победил! — наконец говорит она, в уголках ее глаз собираются слезы.
Я убираю руки, но остаюсь над ней, пока мы пытаемся отдышаться. Если мое выражение лица чем-то похоже на ее, то мы оба ухмыляемся как идиоты.
Наши лица находятся всего в нескольких сантиметрах друг от друга, и каждый наш неровный вдох и выдох делает нас еще немного ближе.
Ее глаза опускаются к моим губам, и между нами проходит ток, который невозможно отрицать. Это самое настоящее определение химии, влечения друг к другу.
Я провожу пальцем в перчатке по ее верхней губе, оставляя за собой след ледяной воды.
Ее зрачки расширены, рот приоткрыт, но противоречивое выражение на ее лице — это тот холодный душ, который мне нужен, чтобы вернуться к реальности.
В этом дне была какая-то форма эскапизма, когда мы притворялись, что можем быть чем-то большим, может быть, даже нормальной парой, но микровыражения не лгут, и ее выражение возвращает меня на землю.
Я отстраняюсь и встаю.
— Нам пора возвращаться. Уверен, твои родители будут ждать тебя к ужину.
  
Она прочищает горло и избегает встречаться с моим взглядом, демонстративно счищая снег со своих лыжных брюк.
— Да, я совсем потеряла счет времени, — говорит она, вставая.
Я подхожу к ней, чтобы взять брошенные санки, и жду, пока она присоединится ко мне, пока мы начинаем путь к нашим домам в немного напряженном, хотя и дружелюбном молчании.
— Спасибо. — Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, пока она говорит. — За этот день. Мне давно не было так весело.
Я хочу солгать ей, но не могу.
— Мне тоже.
Она улыбается мне небольшой, но искренней улыбкой, словно мой ответ доставил ей удовольствие, и я думаю о том, что еще можно сделать, чтобы улыбка не сходила с ее лица.
Мы пробираемся через лес, идем по тропинке домой, по которой ходили в детстве. Все это так знакомо, как будто это мышечная память, и от этого в груди становится легко, чего не было уже давно.
Я решил не думать о завтрашнем или послезавтрашнем дне и сосредоточиться на настоящем и сегодняшнем. А «здесь и сейчас» — это то, что Сикс моя. Она моя во всех смыслах, и мне все труднее представить, что я отпущу ее через несколько дней, хотя я знаю, что мне придется это сделать.
Мы останавливаемся, когда доходим до задних садов и лестницы, ведущей к особняку моих родителей. Под влиянием импульса я обхватываю ее за шею и прижимаю к своей груди.
Я опускаю губы на ее макушку и целую ее, крепко и властно удерживая ее шею, прежде чем отпустить ее.
— Я найду тебя после ужина.
Ее глаза потемнели, а дыхание участилось от одного только этого небольшого контакта, и мне требуется почти сверхчеловеческое усилие, чтобы не сорвать с нее зимний костюм и не трахнуть ее здесь, к черту свежий снег.
Я знаю, что она любит немного боли; ей наверняка понравится, если я сделаю это.
Если бы это не была самая открытая часть участка, я бы так и сделал, но сейчас я не хочу совершать преступление до того, как будет подан ужин.
— Оставь окно незапертым.
Она подносит руку к моему уху и смахивает что-то, что нашла в моих волосах. Ее прикосновение легкое, нежное, и я сопротивляюсь желанию прильнуть к ней еще больше.
— Ты когда-нибудь находил его запертым?
В моем горле раздается урчание, нечто среднее между довольным рычанием и эротическим мурлыканьем.
— Уходи, пока я не передумал ужинать тобой. Или лучше, я накормлю тебя своим членом.
Она краснеет и поворачивается на пятках. Она еще даже не ушла, а я уже хочу ее вернуть.
Это не предвещает ничего хорошего для того, что произойдет через несколько дней.
ГЛАВА 36
Феникс
Что-то сродни ужасу сжимает мышцы моей спины, когда я вхожу в дом. Надеюсь, в этот раз все будет по-другому, но я не задерживаю дыхание.
Как и в прошлый раз, когда я был здесь, в воздухе витают горе, обида и ненависть. Как будто в доме нужно открыть все окна, чтобы выпустить наружу годы драмы и травм, которые впечатались в стены.
Движимый желанием увидеть ее и нежеланием встречаться с родителями, я отправился к Сикстайн сегодня утром, не заезжая домой.
Особняк достаточно велик, чтобы я мог провести здесь пять дней и родители ни о чем не узнали, если бы я поклялся персоналу хранить тайну, но сегодня мне не повезло.
— Что ты здесь делаешь? — я оборачиваюсь на звук маминого голоса. Он ровный и отстраненный, в нем чувствуется яд, который она не пытается скрыть.
Это ее обычный тон, когда она обращается ко мне.
Она спускается по лестнице на нетвердых ногах, делая глоток мартини.
За годы работы я отточил очень специфический навык — способность определять, сколько она выпила, по ее походке. Наблюдая за тем, как она пропускает шаг и почти падает на лицо, я бы сказал, что в этот день мы как минимум на двенадцатом месте.
— Я дома на несколько дней. — С ней лучше быть проще.