Убийство в стиле ретро
Петр и Аня прошли по расчищенной дорожке к крыльцу корпуса. Поднялись на него, беспрепятственно вошли в холл. Он ничем не напоминал больничный, скорее гостиничный. И за стойкой сидела не старая грымза в застиранном халате, а симпатичная женщина среднего возраста, одетая в голубую униформу. В тот момент, когда Петр и Аня вошли, она оживленно болтала с другой дамой, постарше, что сидела в глубоком кресле под искусственной пальмой и в отличие от регистраторши облачена была в обычный костюм фисташкового цвета – Аня решила, что она тоже посетительница.
– Сейчас неприемные часы, извините, – вежливо проговорила регистраторша, завидев приближающихся к стойке посетителей.
– Меня обещали принять, – не менее вежливо парировал Петр, – я звонил сегодня вашему директору…
Услышав эту фразу, женщина в костюме поднялась со своего кресла и направилась к ним.
– Здравствуйте, – приветливо поздоровалась она, внимательно глядя на Петра. – Вы адвокат Моисеев?
– Да, это я.
– Меня зовут Ольга Петровна. Директор нашего интерната господин Елшин поручил мне ознакомить вас…
– А сам господин Елшин не может с нами побеседовать?
– Он в столице по очень важным делам, но я бухгалтер дома инвалидов с момента его открытия и, уверяю вас, смогу ответить на все ваши вопросы…
– Я не собираюсь устраивать аудиторскую проверку, – мягко улыбнувшись, проговорил Петр – видно, решил походя очаровать и эту мадам. – Кажется, ваша секретарша меня неправильно поняла.
– Нет? Но она сообщила, что вы желаете проверить, правильно ли руководство интерната распоряжается средствами, которые ваша клиентка Элеонора Георгиевна Новицкая перечисляет на наш счет…
– Желаю, но другим способом.
Дама растерянно уставилась на Моисеева, приподняв выщипанную в ниточку бровь.
– Я не совсем понимаю, – наконец проговорила она.
– Вам известно, что Элеонора Георгиевна умерла?
– Умерла? – Вторая бровь тоже взметнулась вверх. – Когда?
– Месяц назад. И часть своих средств она завещала Невинной Полине Анатольевне…
– Полина живет здесь уже двадцать лет, я ее очень хорошо знаю… – кивнула головой Ольга Петровна. – И все эти годы Элеонора Георгиевна перечисляла деньги на ее содержание. Вернее, в советские времена она приносила рублики в конвертике, тогда так было принято, а в последние годы просто переводила на счет интерната. Такое у нас практикуется, сами понимаете, на содержание инвалидов государство выделяет сущие гроши – здоровые-то никому не нужны, а уж больные подавно…
Дабы не дать вовлечь себя в дискуссию о плюсах и минусах государственного здравоохранения, Петр изобразил страшное нетерпение и торопливо спросил:
– Могу я познакомиться с Полиной Анатольевной немедленно? Дело в том, что у меня мало времени…
– Да, конечно… – Ольга Петровна опять поиграла бровями. – Только я не понимаю, зачем?
– Я хочу убедиться, что средства, перечисляемые моей покойной клиенткой, шли именно на содержание госпожи Невинной.
– Но вы же в начале нашего разговора сказали, что не собираетесь проводить аудиторскую проверку…
– Я же не требовал показать мне документы, я лишь прошу познакомить меня с Полиной Анатольевной…
– Я ничего не понимаю, – устало выдохнула Ольга Петровна.
– Что тут непонятного? – впервые подала голос Аня. – Петр Алексеевич всего лишь хочет с ней поговорить: расспросить, как ее кормят, как к ней относятся, чем лечат…
– Расспросить? – несказанно удивилась женщина. – Но она не сможет вам ответить…
– Она глухонемая?
– Нет, но она не говорит… Только издает некоторые звуки…
– А написать она сможет?
– Боюсь, что нет… Понимаете ли… – Ольга Петровна казалась сильно обескураженной, даже ее брови перестали выгибаться дугой, а сошлись на переносице. – А впрочем… Пойдемте, сами все увидите…
Она провела их по длинному коридору, уставленному инвалидными креслами, каталками, костылями, к лестнице, ведущей на второй этаж.
– Неходячие у нас внизу, – пояснила женщина, первой ступив на устланную ковровой дорожкой лестницу, – остальные повыше. Полина как раз на втором живет…
«Значит, не ДЦП! И не безногая! – мелькнула мысль в Аниной голове. – Но не говорит и не пишет? Что же с ней, черт возьми? Болезнь Паркинсона, как у Мухаммеда Али? Но он говорит, плохо, неразборчиво, но говорит… А Полина Невинная – нет. Быть может, она страдает какой-нибудь невиданной болезнью, которая размягчает кости и сдавливает гортань? Или все гораздо прозаичнее и у женщины обычный паралич лица и рук?..»
– Вот мы и пришли, – сказала Ольга, останавливаясь у двери в палату под номером двадцать два. – Входите.
Петр сделал шаг в сторону, по-джентльменски пропуская Аню вперед. Она вошла.
Палата была небольшой, но в ней стояло все необходимое: кровать, шкафчик, стол, тумбочка. Деталей разглядеть не получилось – в комнате царил полумрак: верхний свет не горел, а занавески были задвинуты. Именно из-за этого полумрака Аня не сразу заметила женщину, сидящую в кресле у окна. Она была очень полной, большеголовой, с белыми безвольными руками, которые держала на своем круглом животе.
Тут Ольга Петровна зажгла свет, и Аня смогла разглядеть женщину лучше. На вид ей было лет пятьдесят, но возраст выдавало не лицо – оно было гладким, почти без морщин, – а совершенно седые волосы да дряблая шея.
Полина Невинная была чем-то похожа на Эдуарда Петровича Новицкого. Та же форма подбородка, тот же нос, те же кустистые брови. Отличались только глаза. У Эдуарда Петровича они были карими, пронзительными, очень живыми. У Невинной же голубыми, тусклыми, абсолютно мертвыми.
– Что с ней? – спросила Аня, выталкивая из себя слова с такой мукой, будто у нее в горле застряла огромная рыбья кость.
– Тяжелая форма олигофрении, – спокойно, словно ее спросили о погоде, ответила Ольга Петровна. – Полина даже не дебил, дебилов можно обучить чему-то, например есть ложкой, умываться, убирать за собой, они говорят, поют, рисуют, некоторые пишут, считают…
– А она?
– Необучаема. Последняя стадия.
– Она не умывается?
– Она даже ходит под себя, если ее вовремя не посадить на унитаз… – Ольга Петровна нахмурилась. – Конечно, если бы ее с детства отдали в специальный интернат для детей-инвалидов, все могло бы быть по-другому. Ребятишки-олигофрены, с которыми серьезно занимаются педагоги, вырастают вполне нормальными людьми. Конечно, они не водят машину, не играют на компьютере, не читают Толстого, но интересуются телевизором, книгами с яркими картинками, природой. В конце концов, они сами себя обихаживают и умеют выражать мысли при помощи примитивной речи. Но Поля попала к нам уже в зрелом возрасте, и мы ничего не смогли сделать…
– Сколько ей было лет, когда она оказалась у вас? – спросил Петр.
– Двадцать четыре года.
– А теперь? – все еще глухо проговорила Аня.
– Скоро исполнится сорок пять.
– Где она жила до этого, вы не знаете?
– В деревеньке под Рязанью. Я даже помню название – Соколиха. Абсолютно дикий уголок: ни школы, ни больницы, пятнадцать домов, коровник и магазин. Полю воспитывала деревенская женщина, Алена Емельяновна Невинная, очень хорошая, добрая, но темная, вместо того чтобы научить девочку хоть чему-то, она старалась оградить ее от всего. То есть боясь, что умственно отсталый ребенок перебьет ей чашки, она кормила ее с ложечки – не давать же в руки посуду. Не допускала в огород – вдруг вместо сорняков повыдергает редис. Не учила самостоятельно одеваться – еще одежду порвет. В итоге Поля выросла овощем, она привыкла, что за нее все делают…
– Она не была Полиной матерью, я правильно понял? – поинтересовался Петр, бросив короткий, но очень пронзительный взгляд на застывшее Анино лицо.
– Она взяла девочку на воспитание. Удочерила.
– Из роддома?
– Этого я не знаю.
– Почему она взяла больного ребенка? Разве мало здоровых?
– Инвалидов тоже усыновляют, гораздо реже, но все же… Особенно когда это сулит какой-то доход. А Алена получала на содержание девочки очень хорошие деньги… От Элеоноры Георгиевны. По-моему, Новицкая приходилась Полине какой-то дальней родственницей, вот женщина и взяла заботу о больном ребенке: нашла достойную опекуншу, щедро ей заплатила, пристроила, словом…