Милорд (СИ)
Как он это делал, а? И разрез такой аккуратный. У меня все раны получались неопрятные, и горло никак не удавалось вскрыть. Или нож тупой, или руки слабые. В следующий раз другой нож украду — надо же было схватить этот, с отколовшимся наконечником. Я его пытаюсь воткнуть, а не получается — кто бы мог подумать, что у девчонки может быть такая толстая кожа? Мне всегда казалось — мягкая должна быть. Вроде они на ощупь все мягкие, а как нож попытаешься воткнуть — не получается… и кто придумал, что он легко входит? И парень этот — в живот тоже тяжело входит, тоже некрасиво. А если бы он сразу не умер, вот что мне тогда было бы делать?!
Не буду больше смотреть глупых фильмов про маньяков, там все врут. И маньяки там совсем не такие. Сумасшедшие какие-то. И глупые.
Разве Он сумасшедший?! И точно не глупый.
Только вот у меня не выходит, как у Него. Нужна еще одна попытка, одиннадцатая, но будет ли она удачной? Если виноват нож, то пожалуй что и будет, а если вдруг нет? Если я правда ничего не умею и лучше бы за это не браться?
Ох, как тяжело. Бес-тол-ко-во. Вот какое слово хорошее знаю — бестолково.
Нужна одиннадцатая? Или сразу пусть будет двенадцатая?
Двенадцатая должна быть самая-самая красивая. Красивее, чем Мари. Тут уж нельзя сделать неправильно — все должно быть как надо. И цветы такие, и губы… вот губы мне резать совсем не хочется. По-моему некрасиво это, зачем он так делал? Пишут «улыбка Офелии», а по-моему несправедливо это — они еще и улыбаются! Им и так все — и цветы, и вода, и бессмертие, и Его любовь — а как иначе? — так еще и улыбки. Только по-моему это все равно некрасиво. Но ладно уж, где я, а где красота. Ему всяко ведь виднее, как делать. Да, двенадцатая будет самая-самая красивая.
Он ведь любил их, потому что они красивые. И любил Себя в них. Они такие светловолосые, и кровь на шее так растекается — каждая из них на самом деле Он.
Двенадцатую Офелию Он должен больше всех полюбить. В ней должно быть от Него больше, чем во всех других вместе взятых — и будет, а как иначе? Старшие братья должны любить сестер.
И во мне.
Во мне от Него все-таки что-то есть.
Не может быть так, чтобы ничего не было.
Действие 16
Прочь, проклятое пятно!
Безусловная любовь включает также и страстное желание быть истязуемым: тогда она изживается вопреки самой себе, и из готовности отдаться превращается под конец даже в желание самоуничтожения: «Утони в этом море!»
Едва самолет взлетел, Виктор положил голову на откидной столик и уснул. Через несколько минут край круглой выемки отпечатался на его щеке, а столик начал опасно скрипеть.
Мартин хотел занять сознание и попробовать объясниться с Никой, но потом отказался от этой идеи — нужно было выспаться. Изнуренное тело все больше ломило, реакции становились вялыми, а мысли у обоих путались, будто у пьяных.
Все же он вышел в проем на минуту, чтобы устроиться удобнее и положить под голову свернутый в рулон тонкий фирменный плед.
— Все одеялко ему поправляешь? А как же твое намерение его пристрелить? — Мари сидела у камина, зачем-то протягивая руки к углям, словно пытаясь согреться.
— Ника рассказывает ужасные вещи, — глухо ответил он, садясь на пол. Только сейчас он заметил, что вся его одежда покрыта частыми пятнами белой пыли. — Я видел, как он делал ужасные вещи. Я видел, какие желания его терзают, и что будет, если я не успею его остановить… а я однажды не успею, — он развел руками, повторяя беспощадные истины, словно стараясь убедиться, что они не померещились. — Но это не значит, что мне приносит удовольствие мысль о его смерти.
— «Терзают желания», — передразнила Мари. — Ему вроде приятно было издеваться над девочкой, и что-то труп этой как ее, которую он до Ники трахал, он тоже без особого сожаления разглядывал. А если девчонка врет? Она же путается в показаниях — то он спит, сложив ручки поверх одеяла, то ладонь у него горячая…
— Она специально сказала, — Мартин вытянул перед собой руку, задумчиво разглядывая намечающиеся на пальцах пятна. — Раньше-то она Милорда своего жалела, старалась лишнего не сболтнуть. А теперь я тоже мерзавец и обманщик, так мне и надо. Думаю, она не уходит просто чтобы посмотреть, как мы мучаемся.
— А может, соврала, чтобы помучить? Но думаю, она по-прежнему не хочет стрелять, — Мари откинула волосы на спину и наклонилась, прикуривая от уголька.
— Кто ее поймет, чего она хочет. Скажи лучше, у меня ведь нет пятен на лице? Вроде рановато.
— Нет. А что такое? — она подвинулась к нему и вцепилась в запястье. — Ух ты… А я знаю, знаю, что это! — Она встала и быстро отряхнула юбку. — Сейчас покажу, ты сразу поймешь!
Каблуки звонко простучали к двери, и Мари зачем-то вышла в беседку. Вернулась через несколько секунд, с закрытыми глазами, покачиваясь и с трудом переставляя ноги. Перчатки она сняла и терла ими руки.
— Прочь, проклятое пятно! Прочь, говорю! Один; два; значит, пора. В аду темно. Стыдно, милорд, стыдно!..
— Вот здесь мне ваши шуточки, — Мартин отвернулся. — Слушай, почему бы тебе с Виктором не общаться? Он тоже без отсылок даже хлеб не нарезает. Являлась бы ему во сне или садилась за стол на пустое место, а?
— Не хочу, он противный, злой и отсылки у него злые, — скривилась она, снова садясь рядом. — И вообще, у нас с тобой хорошо складывается, я вроде справляюсь за леди Макбет!
— Она умерла, Макбет умер, страна в руинах и куча трупов, — напомнил он.
— Отлично, разве это не наша цель?
— Нет. Наша цель — тихо умереть и трупов бы поменьше.
— Ну уж нет! Тут такая драма, должен быть эффектный конец!
— Я и так театрален донельзя, чего тебе еще-то надо?
Мари только мечтательно закатила глаза и опустилась на пол, положив голову ему на колени.
— Как думаешь, кто этого ханурика пришил?
— «Пришитый ханурик» плохо сочетается с леди Макбет, — заметил Мартин, стараясь уйти от вопроса.
— Ага, а Офелия пела вульгарные матерные песенки, так что мне можно. Так где ты собираешься искать девочку?
— Это два разных вопроса, — он встал, придержав ее, и заходил по комнате, стараясь собраться с мыслями. — Давай думать. Почему он так убивает?
— Не умеет. Слабый, руки слабые, рост небольшой. Наверное, подросток? Хотя нет, погоди-ка, я знаю одного подростка, который очень хорошо справился!
— Если бы ты так училась старательно, как сейчас глаза закатываешь — не пришлось бы по деревням ездить и девочек возить своему ублюдку! — огрызнулся Мартин.
Иногда ему удавалось убедить себя, что Мари — лишь очередной демон Виктора, а может и его собственная совесть, принявшая причудливый облик, но смотрел на ее худое, узкое лицо, на колючие зеленые глаза и сухие бледные губы, и не мог отделаться от ненависти к Мари-Настоящей.
Она потянулась, выгнувшись и разметав волосы по грязному полу. А потом выпрямилась и улыбнулась.
— Он убивает так, потому что это не он. Это женщина.
— Женщина? — Мартин задумался. — Звучит неплохо. Неопрятные раны — слабые руки, небольшой рост… и сексуальные проблемы, о которых писали в газетах — в убийстве нет эротизма, потому что убийца хочет не своих жертв, а…
Он остановился. Бросил быстрый взгляд на проем.
— А его, — широко улыбнулась она. — Ну-ка, котеночек, давай расставим точечки про парковку, а то мы все старательно делаем вид, что ничего такого не было.
— Нет. Мы не будем это обсуждать.
Мартин почувствовал, как потрепанный воротник рубашки стал туже. На миг ему показалось, что проем удаляется от него, словно огни на пляже, а его уносит в ледяное море — черное, бездонное, откуда его никогда не выведет даже призрак Вика.