Сизополь

Хохот, крики, улыбки, маты одномоментно ворвались в мою психику, истосковавшуюся по всему живому. Возникло ощущение, что из темноты и гнилости одиночества я выпрыгнул в поток сияющего света, в центр циклона, в котором кто-то, не познаваемый для нас, замутил большой взрыв. Увидев множество человеческих лиц, я почувствовал себя почти на свободе. Дикая радость захлестнула и рвалась наружу, готовая расцеловать незнакомые небритые морды. Самым удивительным было то, что они приветливо мне улыбались и скалились беззубыми ртами из разных углов хаты как бесенята в остывающей бане.
  
Всего два дня провёл я в этом комфортабельном помещении, предаваясь воспоминаниям о весёлых деньках на воле – жизни красивой, кипучей и бурной, наполненной политической борьбой, бесконечными поездками по разным уголкам Европы и сумасшедшим сексом.
По телевизору транслировали матч Лиги Европы «Наполи» – «Динамо». Он проходил на стадионе «Сан Паоло». Мой рассказ сокамерникам, что не далее, как полгода назад мы с трибуны наблюдали Серию А с участием «Наполи» вызвал вздохи недоверия и зависти. Глядя на стены, покрытые липким конденсатом, я почти физически ощущал сырость катакомб Неаполя, где совсем недавно ворчал на жену. Она затащила меня в этот затхлый мрак вместо кабачка на узенькой солнечной улочке, в котором к ристретто подавали дивный лимончелло. А запланированное путешествие в Бремерхафен, там она присмотрела маяк, обещая непередаваемые ощущения от ночёвки в Северном море, где кроме нас никого не будет, даже смотрителя? Воспоминания о прошлом и почти случившимся будущем были так близки, только протяни руку, и навязчиво преследовали, соблазняя хрупкостью эфемерного счастья. Жизнь повернула в другую сторону. Неожиданно, но игнорировать сей факт и дальше не представлялось возможным.
 
Глава 2. Следствие
 
Следствие за депутата взялось основательно, со рвением первокурсника, поступившего на юрфак последним в списке. Одно за другим возбуждались новые уголовные дела. Часть из них были объединены и в итоге получилось семь. С ними я дошел до самого судного дня.
«Семь уголовных дел, Савкин, честное слово, я от тебя в шоке! – писала жена, – Ты такой страшный человек оказывается, а зачем рубашки сам себе гладил? И кофемашину мыл? Нормальным прикидывался, да? С твоими пороками должен был семью посильнее абьюзить, не находишь? А то знать не знала с кем живу. Теперь выясняется, мужик-то рядом был… мощный. Квартиру продаю – три обыска, чекистский запашок уже не выветрить. Пришли доверенность, что на всё согласен»
Единственным средством общения оказались небольшие записки. Адвокат, с нашкодившим видом озираясь по сторонам, умудрялся передать их вместе с бумагами по делу. Полная тишина, написать что-то в ответ, подбодрить, поддержать или просто сказать ласковое слово возможности не выпадало. Я просил отзвониться жене, успокоить, что всё отлично и скоро выпустят. В тот момент верил, что так и сложится, по-другому просто не может быть. Не со мной.
Вся новая информация поступала в хату через кормушку – откидывающееся оконце. Её основное предназначение – пропускать еду для заключенных, но я невольно то и дело поглядывал в сторону двери, ожидая, что однажды принесут большое, настоящее письмо.
– Сегодня у нас паэлья с морепродуктами! – подлетая к кормушке и подхватывая тарелку с баландой, радостно взвизгивал Геннадий Владимирович, как мне шепнули – криминальный авторитет из Москвы, – Командор, лимончика принеси, пор фавор!
Я днями лежал на шконке. Занимался какими-то незначительными делами или вёл непринуждённые беседы с сокамерниками про объем бюста Марайи Керри, недоступность Буфо Альвариус в наших северных широтах и этимологию русского бранного слова куёлда. Хлебал баланду, воображая анонсированную Геннадием Владимировичем норвежскую уху и думал. Думал о том, что скажу, когда увижу её, а это случится рано поздно. Избавиться от мысли, что всех подставил было непросто, но если перед собой можно оправдаться, то что сказать ей совершенно неясно. Как ни изощряйся в формулировках, придётся вытерпеть упрёк карих глаз, прозрачных, как спитый чай и презрительных, как священная гора Кайлас.
– Савкин! Подойди с ручкой! – с грохотом открывалась кормушка и слышался голос бравого тюремщика, – Распишись вот здеся! – таким образом сидящие в СИЗО знакомятся со всеми документами по уголовным делам и с иными вопросами. Так приносят приказы об увольнении, бумаги о разводе. Тюремные будни…
Верин задержал большого по региональным меркам человека, первого в своей практике депутата, поэтому был преисполнен важности и продолжал носить серьёзное лицо в течении всего предварительного следствия. Самый высокий начальник, «гроза» коррупционеров Бастрыкин вовсю упражнялся в создании новых форм покарания преступников, заявляя, что виновные понесут «неизбежное общественно-политическое наказание»! А его рупор Маркин взывал по центральному телевидению к подозреваемым, вина которых еще не была доказана: «Покайтесь!»
Адвокат сделал попытку выяснить у Верина при каком раскладе меня могут выпустить на домашний арест или другую меру пресечения, не связанную с СИЗО. Следователь, согласно Уголовно-процессуальному кодексу, лицо самостоятельное, но Верин суетился, ему хотелось раскрыть громкое дело безупречно. Приходилось постоянно стучать в кабинет начальства и сверяться с видением ситуации наверху. Там он каждый раз убеждался, что предчувствия не обманули и содержание под стражей – единственно возможный вариант.
Жена старалась продать ипотечную квартиру, на покупке которой недавно настояла и только-только планировала обустроить в нечто совершенно дикое с дизайнерской точки зрения и обывательского вкуса. Измученная звонками коллекторов писала, что похоже «пролетела над семейным гнездом кукушки» и хочет срочно избавиться от недвижимости, но без доверенности от второго собственника, то есть меня не может этого сделать. Ситуация вырисовывалась тупиковая, я нервничал, не зная, как всё организовать. Казалось бы чего проще – вызови нотариуса и заверь намерения сторон. Не тут-то было. Роль нотариуса имел право выполнить начальник СИЗО, но только с разрешения Верина. Следователь не был против, но его руководитель занял однозначную позицию:
– Обвиняемый нам на встречу не идет, «признанку» не пишет, и мы не собираемся входить в его положение.
Верин слушался и неоднократно говорил жене, что на меня надо повлиять.
– Вы поймите – или он во всём признаётся или судьба вас ждёт печальная – вас, ваших детей, родственников.
– Товарищ следователь, вы в свободное время кино смотрите? Видели фильм «Подозрительные лица»?
– Нет.
– Там есть сцена, где семью главного героя ставят в крайне унизительное положение, а ему выдвигают ультиматум. Он выхватывает пистолет и самолично убивает жену и детей.
– Не порите чушь! Как он вас убьёт, он же под стражей? – парировал Верин, и она поняла, что эзоповым языком с российскими милиционерами лучше не изъясняться.
– Я просто хочу сказать, что продажа квартиры в интересах следствия. Там несколько миллионов останется после закрытия ипотеки, сможете их арестовать и удовлетворить потерпевших.
Верин недоверчиво смотрел на жену, глаза бегали, чувствовался какой-то злостный подвох, суть которого вот так сразу на лету он схватить не мог, тем более просчитать на пару ходов вперёд.
– Обсудим с вышестоящим, и адвокат вас уведомит.
Его начальник, движимый желанием конфискации хоть чего-нибудь, во время обыска у меня не нашли ни золотых унитазов, ни коллекции часов и украшений, ни прочих атрибутов сверхроскоши, которые можно показать по ТВ, разрешил заверить доверенность и избавиться от недвижимости. Я проштамповал бумагу у начальника СИЗО аккуратно сложил в конверт и выпустил через портал кормушки в другую жизнь.
  
Каким-то чудом в один из дней перед допросом в следственном комитете удалось повидаться с женой.
То ли Верин в свободное время посмотрел кино, подобрел и вошёл в положение, то ли решил, что запугал её достаточно и она сможет уговорить меня содействовать следствию, а может звёзды симметрично сошлись над бывшим детским садом, в нём располагался следственный комитет, в красивом правильном узоре. Вечером перед встречей я очень волновался и заготовил оправдательную речь с упором на роковые случайности и вдохновляющие примеры стойкости духа, какие мне и ей предстоит проявить в тяжёлую годину.