Время перемен (СИ)
В кабинете у Тимохина было тепло, и я с удовольствием снял шинель. Увидев два ордена, председатель губисполкома присвистнул.
Тимохин перво-наперво напоил меня чаем с сухариками.
– А что, паек для ответственных работников отменили? – удивился я.
– Да ну, Владимир Иванович, какой паек? – махнул Тимохин рукой. – У нас, как у всех совслужащих, общий паек. На месяц положено пятьдесят фунтов муки, картошки тридцать фунтов, да капусты. Мясо, если убоина есть. Но по мясу губерния за прошлый год план не выполнила, все в центр отправлено. Ну, масло там, фунт, сахара фунт, если от детских пайков останется.
– Это как? Что значит – детский паек?
– Мы в прошлом году решение приняли – всем городским детишкам до десяти лет, каждый месяц по десять фунтов манки давать, фунт сахара и два фунта масла. Если на эти пайки хватает, то и нам достается. Нет, значит нет. Не скажу, что шикарно живем, но с голоду не пухнем. Сам вспомни, как в восемнадцатом-то году было?
Вспоминая восемнадцатый год, я кивнул. Да, в том году гораздо хуже с продуктами было, но ничего, пережили.
– А вообще, молодцы, Иван Васильевич, что завод сохранили, – похвалил я Тимохина.
– Так это не я, а рабочие, – застеснялся Тимохин. – Я же, после ранения завземотделом был, насмотрелся, как крестьяне пашут, да чем боронят. Хорошо, если у половины мужиков плуги есть, а ведь кое-кто по старинке, сохой пахал. Это же и для лошади тяжело, и для мужика. А бороны деревянные? Да иная кобыла такую борону с места не сдвинет, а не то, что работать. У нас же, сам знаешь, всех справных коней в армию позабирали, только одры остались. Вот, начали мы с директором завода кумекать – как же нам дальше-то жить? Не век же война будет, верно? А как закончится, так и пахать надо, и сеять. Паек рабочие получают, стало быть, пусть работают. До революции-то четыреста человек трудилось, а нынче половина осталась. А потом кто в армию ушел, кто в деревню уехал. А если суда не ремонтируют, так пусть что-то другое делают. И стали потихоньку плуги делать да бороны. Кое-что у крестьян меняли, но ведь откуда у мужиков лишний хлеб, чтобы на плуг обменять? Но делали, вроде бы, впрок. Вот, дождались.
– Нет, вы все-таки молодцы, – похвалил я Тимохина, а вместе с ним и других земляков.
– Время такое, приходится деньги зарабатывать, – грустно усмехнулся Иван Васильевич. – А кое-кто спрашивает: «За что боролись, за что кровя проливали?» Не понимают, что счастье трудом зарабатывается, а с неба не сыплется.
– Это точно, – поддержал я председателя губисполкома, а потом поинтересовался. – А что там за история с деревянными баржами?
– Да какая там история? – пожал плечами Тимохин. – Деревянную баржу соорудить – невелика наука. Но где материал взять? Вернее, – поправился Иван Васильевич. – Леса в губернии тьма, а кто валить-то станет? Денег на это нет, пайки ужаты. Вон, прошу у Есина, чтобы пленных офицеров дал, так не дает.
– А что за пленные офицеры? – насторожился я. – Вроде, у вас боевые действия не велись, прислали откуда-то?
– Из Питера, а откуда еще? – хмыкнул Тимохин. – Там и после Юденича пленные оставались, еще из Мурманска седьмая армия присылала. Да и царские офицеры есть.
Услышав, что седьмая армия посылала военнопленных из Мурманска, минуя меня, чуть было не взъерепенился, но вовремя вспомнил, что я уже не начальник Архчека и проблемы с бывшими белыми офицерами меня уже не касаются. К тому же, если честно, будь я сейчас в Архангельске и, узнав, что контриков отправляют в Питер, а не ко мне, только порадовался бы – у меня головной боли меньше, и кормить не надо.
– А паек кто контрикам выдает? – поинтересовался я.
– Так уж точно, не Питер, – вздохнул Тимохин. – У нас три тысячи душ сидит. Тысяча в Череповецком уезде, в бывшем монастыре, а остальные по всей губернии распиханы. Вынь и положь им накаждый день полфунта хлеба, да крупы четверть фунта, чтобы похлебку варить.
– То есть, в губернии сидит три тысячи рыл, которых надо кормить, но которые ни хрена не делают? Ну ни хрена себе! – хмыкнул я.
– Слушай, товарищ Аксенов, ты меня лучше не заводи, – слегка разозлился Иван Васильевич. – Ты ж сам чекист, да и начальник большой, чего комедию-то ломаешь? Три тысячи дармоедов за чекой числятся, а нам корми.
Не вступая в препирательства с Тимохиным, кивнул на телефонный аппарат:
– Иван Васильевич, позвони-ка ты Николаю Харитоновичу. Поздороваешься, а потом мне трубочку передашь. Я уж с ним сам переговорю, узнаю, отчего он не хочет военнопленных на работу давать.
– А давай-ка я лучше Есина в гости позову, на чай, – решил Тимохин, начав поглядывать на меня гораздо добрее. Верно, почуял, что от меня может быть какой-то прок. Ай да Иван Васильевич.
От губчека до губисполкома только дорогу перейти, и мой бывший начальник появился в кабинете минут через пять. Завидев меня – такого красивого, заохал:
– Ишь, и года не прошло, а уже второй орден отхватил.
– О, а я-то думаю, что это у Владимира Ивановича на груди, такое блестящее, а это ордена, – сыронизировал Тимохин, а когда я уже собрался обидеться, сказал: – Так я, на самом-то деле, тебя поздравить хотел, но отвлекся.
– Не ордена красят человека, а человек орден, – туманно ответствовал я, делая вид, чторавнодушен к регалиям.
Тимохин налил Николаю Харитоновичу чай, потом сказал:
– Вот, Владимир Иванович у нас вроде бы как особый проверяющий, от самого товарища Ленина. Интересуется он – отчего в нашей губернии три тысячи беляков сидит, тунеядствуют.
– А что с ними делать? – попытался развести руками Николай Харитонович, но помешала кружка с горячим чаем, из-за чего начальник губчека даже слегка облился.
– Я же тебя просил их на работы водить. Сам посуди, сидят три тысячи мужиков, с ума от безделья сходят, – «наехал» председатель губисполкома на начгубчека. – И нам польза будет, и им хоть какое-то развлечение.
– А где я тебе конвоиров на них найду? – огрызнулся Есин. – Сто раз уже говорил, что у меня личного состава сто тридцать человек осталось на всю губернию. Дивизион наш на фронт ушел, там почти все и остались, а кто выжил, калеки сплошные. Я и так в лагерях по пять человек держу, чтобы хоть какой-то порядок поддерживать. Цинцаря просил помощь оказать – говорит, не его это дело, и людей нет. И военком красноармейцев не выделяет – мол, спасибо скажите, что охраняем.
Кажется, перебранка стала для товарищей руководителей привычным делом. Я не стал учить жизни Есина, приводить в пример свои собственные успехи в Архангельске. Здешней ситуации я не знаю, там мне попроще было, потому что использовал личные связи. Зачем договариваться с военкомом, если можно потолковать с начальником дивизии? Или, что тут в Череповце развернуто? Полк?
– Николай Харитонович, а как эти контрики сюда попали? И, вообще, в губернии фильтрационные лагеря, или места заключения? – поинтересовался я.
Есин, немного подумав, ответил:
– Скорее, как ты говоришь, фильтрационные. Контриков этих еще допрашивать нужно, выяснять – что и как. А попали они сюда просто – в свое время товарищ Бакаев, начальник Петроградской губчека, попросил – мол, помоги Питер разгрузить, некуда контру девать. Они, когда Юденич шел, контриков по городу наловили, а куда девать не знали. И пленные потом, уже после Юденича. Расстреливать, так вроде и не с руки, да и жалко всех подряд шлепать. Если бы одни офицеры были, тогда ладно, но тут и простые солдаты, и даже гражданские есть.
– Подожди-ка, Николай Харитонович… Бакаев-то, когда начальником Петрочека был? Вроде, – прикинул я. – С год назад? Нынче, как помню, товарищ Семенов Петрочека возглавляет? Значит, сколько они тут сидят?
Про Бакаева я помнил, а про Семенова мог бы и не знать, если бы недавно не видел его резолюцию на заявлении Блока.
– Так больше года, – вздохнул Есин. – Юденич-то на нас когда пёр?
– В сентябре девятнадцатого, – подсказал Тимохин, невольно потрогав раненую ногу.