Короли рая

Каждого преемника или приверженца, наследователя и выгодоприобретателя в случае смерти досконально изучили. Вину возлагали на любых мужчин или женщин, которые могли бы выиграть от убийств и запугиваний. Но никто ни разу не упомянул «ночных людей». Было допустимо, что бешеный пес может укусить хозяина, но чтобы вся стая сразу? Ни один здравомыслящий человек в это не верил.
Вожди предупредили бригадиров «ночных людей» о помехах – им сообщили, какие ночи будут патрулироваться и когда именно, и какие из рек и городков, а также велели «смотреть в оба», «быть осторожными» и «сообщить нам, если увидите мужчин в группах». Бригадиры улыбнулись и дали обещание, а затем надели свои маски, выведав, где избегать дозорных.
Бирмун вербовал все больше и больше братьев. Одни брали ножи и присоединялись к резне; другие становились лжецами и сторонниками, которые прикрывали работу и помалкивали, так что вскоре их стали называть щитами остальных.
Если кто-то из убийц-в-черном был ранен при налете, такие люди прятали его и, пока лечили раны, кормили его и выхаживали вдали от любопытных глаз. За их верность и поддержку «щитам» было разрешено помогать с выбором будущих жертв.
«Они столь же ответственны? – задавалась иногда вопросом Дала. – Их тоже вознаградят за их деяния?»
Число погибших росло и достигло сотни, а возможно, и больше – Бирмун и его главные приверженцы потеряли счет убийствам. Дала была изнурена и счастлива от стольких ночей, проведенных в его постели; ее обязанности на подворье возникали и таяли в ее мозгу подобно снам, другие девушки с их мелкими жестокостями – ничто, помноженное на ничто. Дни размывались от уроков и рутинных дел, пока она ждала закат, и даже ночи слились в единый поток познания любви и удовольствия с Бирмуном.
А затем осталось две недели до выпускной церемонии. Лето почти миновало; страну пепла охватили осень, страда и сезон штормов, пока дни всё укорачивались. Избалованные девчонки подворья кутались в толстые слои шерсти, и Дала старалась никак не реагировать, когда они дрожали и хныкали. К ней не подходили, ее не включали ни в какие обсуждения иерархии либо того, как будет проходить испытание жрицы. А затем, во время стирки на берегу Божьей реки, подручная Табайи – «Кэт» – наконец пришла и попросила о встрече.
– Ты мне нужен, – выдохнула Дала, прокравшись в боковую дверь «ночных людей» и перешагивая через мужчин в отключке, сгрудившихся на грязном дереве пола.
Бирмун моргнул, посмотрел ей в глаза и встал со своих мехов, потягиваясь и прикрывая свои крепкие мускулы мешковатой тканью. Он пристегнул ножи к своим икрам и предплечьям так же буднично, как надевал сапоги.
– Говори, – сказал он, – и дело сделано.
От его тона Дала мгновенно расслабилась.
Он меня не подведет. Он никогда меня не подведет.
Дала провела пальцем по его щеке, зная, что он увидит любовь, которую она к нему питает.
– Собери нескольких мужчин. – Она встретилась с ним взглядом. – Только храбрейших – самых верных. – И в этот миг она испытала трепет страха или, может, предвкушения: все ее труды и усилия стремительно близились к завершению.
Ее воин кивнул, но промолчал, гордо выпрямив спину – живой образ героя из легенд.
– И, Бирмун, – сказала она, – захватите ваши маски.
17
423 год Г. Э.
Эгиль, сын Хиллеви, проснулся в похмелье и одиночестве. Он смутно вспомнил, как пел и играл, а мужчины, с которыми он путешествовал, наливали ему вино и подбрасывали дрова в костер. Теперь он встал осторожно, как свойственно часто пьющим людям, следя за положением своих нутра и глаз и стараясь дышать ровно. Похоже, он продрых допоздна. Когда рассвело, его спутники – шайка бродячих батраков – протрезвели и разошлись дальше, на поиски работы в зажиточных северных землях.
– Дерьмо, – сказал он, вообще-то лишь слегка обеспокоенный, безуспешно пробуя вспомнить, на какой он стороне Спирали. Так или иначе, он побредет к Северу, пока не наткнется на камни и щебень, а затем вдоль них, пока не наткнется на город. Скальда привечают где угодно.
 
Он сощурил воспаленные глаза и собрал свои пожитки, усмехнувшись, когда осознал, что спутники даже не ограбили его. Кожаные сумки остались нетронутыми, а лук и лира – там, где он их положил, так что Эгиль присвистнул и приготовился идти, позволив тихим вопросам простонародья, вроде «где» и «почему», исчезнуть как обычно.
Затем он посмотрел вверх. Небо вихрилось бело-серыми облаками, поглотившими каждую частичку голубого цвета и полностью закрывшими солнце. Эгиль моргнул и снова взглянул на глушь вокруг, безуспешно пытаясь придумать иной способ определения Севера. Оглядел стоянку – не подстегнет ли какой ориентир его память. Поискал глазами следы бывших спутников, но увидел лишь куцую траву и камень, да и все равно не знал, ушли ли они строго на Север.
– Дерьмо, – повторил он, в этот раз чуть громче и с чуточку большей тревогой.
Он решил, что мог бы подождать, пока небо не прояснится, но в такую погоду черт его знает, когда это будет. К тому же винный бурдюк он осушил полностью, а мех с водой – почти; у него много твердых галет, но ему нужен городок или подворье с колодцем, иначе он умрет от жажды.
Эх, делать нечего. Не стоит беспокойства.
Он пожал плечами, выбрал то же направление, куда дул прохладный ветер, и пошел.
Уже стояла осень, и Эгилю казалось, что лето издохло вскоре после зарождения. Промозглая темнота наступала часами раньше, чем даже месяц назад, а холод на Юге и в Поясе был чудовищной тварью, созданной изо льда, снега и ветра, и ни один здравомыслящий муж не бросал ей вызов.
Даже звери дикой природы либо зарывались под теплый слой почвы, либо убегали, либо – при наличии крыльев – улетали прочь, и годовой цикл Эгиля выглядел почти так же. Он обходил страну пепла по мере смены сезонов, прячась в северной норе из меха, вина и, если повезет, мяса до самой оттепели. Он закутывался в добротные соболя и кожу, шерсть и сукно, от плаща до сапог, – и все же ненавидел холод.
На ходу Эгиль насвистывал и даже пел, если хотелось. Тонкий вой ветерка, стрекотание сверчков, одинокие крики койотов – для него это все звучало как музыка, и он мог удерживать мелодию в своем уме годами, если облекал ее в слова или перебирал пальцами по струнам.
Но сейчас на это нет времени. Скоро я найду сельские угодья, если только не повернул на Юг.
Будь это чертов Юг, тут попадались бы деревья или же пустынные скалистые холмы в еще большем количестве, пригодные лишь овцам, козам или беззубым деревенщинам, которые их никогда не покидали.
Скальд нахмурился при этой мысли и отчитал себя. Юг был не так уж плох. Тамошние бабы могли глазами дать понять мужику, что хотят его, а их сожители меж тем бродили в пустошах дни, а то и недели кряду. Иные, несомненно, растили детей Эгиля.
Однако сейчас подобные воспоминания были бесполезны. Выбросив из головы всё, кроме песни, он переставлял ноги, все утро шагая вверх и вниз по доброй сотне поросших травой холмов; каждый новый горизонт приносил искру надежды, вскоре угасавшую. Ни разу Эгиль не увидел дороги.
Когда око Волуса в небе отвернулось и начало свой ненавистный спуск, он понял: другие люди могли бы усомниться в себе – могли повернуть обратно, изменить направление или занервничать. Эгиль только глотал остатки воды и не сбавлял темпа. К вечеру его ноги и ступни болели, спину ломило от веса поклажи, но с каждого нового холма он спускался с удвоенной энергией. Еще один холм, говорил он себе, только еще один холм, и я на месте.
– Дерьмо. – Выругавшись, он остановился на верхушке очередного холма, впервые увидев лес вдалеке. Деревья означали, что он пришел на Юг или, если ему подфартило, на Запад, – и ежели верно последнее, то за лесом или вокруг него лежат приличные угодья, а дальше море, и перед этим он вполне может найти кого-нибудь с колодцем и, вероятно, не умрет от жажды. Но если я забрел на Юг…