Дом, где живет смерть

— Не можете решить, устраиваю ли вас я?
Компаньоны считали его человеком жестким, но я в тот момент понял, что был круглым идиотом со своей нелепой мнительностью и что он с первого же дня относился ко мне гораздо лучше, чем я заслуживал.
— Кажется, я вел себя очень глупо, сэр, — ответил я, и на этом вопрос был исчерпан.
Я остался и потом не жалел об этом. Он был требовательным, но справедливым и никогда не срывал свое раздражение на окружающих. Я был доволен своим местом, и он мной тоже.
О’Брайн замолчал. Бэрридж подождал, не добавит ли он еще что-нибудь, но О’Брайн считал свой рассказ законченным. Тогда Бэрридж спросил:
— Почему у вас не было рекомендаций?
— Это не имеет никакого отношения к теперешним событиям.
— А все-таки?
— Мистер Бэрридж, если вы считаете меня преступником, то что бы я ни говорил, вы все равно мне не поверите. Если же нет, положитесь на мое слово, что отсутствие рекомендаций было результатом несчастливого для меня стечения обстоятельств.
— Хотелось бы знать, каких именно, — невозмутимо сказал Бэрридж.
О’Брайн посмотрел на лежащее на столе письмо, потом перевел взгляд на Бэрриджа.
— Хорошо, я отвечу, но только после того, как это письмо будет уничтожено.
Бэрридж повертел в руках листок, затем протянул его О’Брайну. Вспыхнуло пламя зажигалки.
— Я становлюсь вашим соучастником, — заметил Бэрридж, когда пламя охватило письмо Фредерика Крайтона.
— В чем? Это же не преступление. Кто бы ни был преступник, это письмо не является уликой. Пусть мисс Крайтон считает своего отца порядочным человеком.
Письмо было уничтожено.
— Итак?..
— Надеюсь, то, что я вам расскажу, Останется между нами, — сказал О’Брайн. — До сих пор я рассказывал об этом лишь мистеру Крайтону. Я опасался, что рано или поздно он все равно узнает, а мне очень не хотелось, чтобы он услышал эту историю из чужих уст. После университета друзья покойного отца устроили меня секретарем к лорду Форрестеру. — Когда О’ Брайн назвал это имя, у Бэрриджа возникло смутное воспоминание, что ему уже доводилось его слышать. — Я проработал у него два года, а потом в его особняке ночью произошла крупная кража. Полиция докопалась, что в ту ночь я не был в своих комнатах. Я отказался объяснить, где находился в это время, и полиция обвинила в краже меня. Сказать правду я не мог, так как провел ночь у дочери лорда Форрестера, леди Джун. Она была помолвлена, и если бы это дошло до жениха… Меня уже собирались арестовать, но она уговорила отца замять дело. То ли намекнула на истину, то ли что-то придумала. В общем, меня оставили в покое, но работу я потерял, и лорд Форрестер, разумеется, рекомендаций мне не дал. К тому же мое имя попало в газеты в связи с кражей и упоминалось там в выражениях, ставящих под сомнение мою порядочность, после чего мне было очень трудно найти другое место. Когда я изложил это мистеру Крайтону, он сказал, что нечто подобное и предполагал. Вскоре он стал платить мне больше, но и работы было много. Когда он бывал занят сам, то поручал мне вести переговоры, посылал за границу. Год назад начались перемены: он вдруг, без всяких объяснений, закрыл все дела, продал свою долю во всем, что требовало непосредственного участия, и купил этот дом. Мне он сказал, что даст наилучшие рекомендации и поможет устроиться на хорошее место, если я не хочу покидать Лондон и переселяться в сельскую глушь. Мне действительно не хотелось уезжать из Лондона, я плохо представлял, зачем ему секретарь, раз он прикрыл все дела. Однако получилось так, что я случайно догадался о причине внезапных перемен, догадался, что он тяжело болен. Когда я сказал, что поеду с ним, он обрадовался. По натуре он был очень деятельным, и после насыщенной разными событиями жизни в Лондоне одному ему было бы здесь очень тоскливо. Патриция и Тэмерли приехали позже. Чем он был болен, я не знал. Когда попробовал заговорить с ним на эту тему, он так на меня набросился, что я больше не смел и заикнуться о его болезни. С каждым месяцем ему становилось все хуже. Мне было известно его мнение о медицине, и я понимал, что сам он никогда не обратится к врачу. Наконец я по собственной инициативе, даже не предупредив его, привез сюда доктора Окленда. Ругался он потом ужасно. Чего только я от него не услышал! Он даже кричал, что не намерен держать в своем доме предателя и чтобы я убирался вон. Неделю, а то и больше я старался не попадаться ему на глаза, однако убираться вон я не собирался. У него был рак, и убедить его лечиться, кроме меня, было некому. Патриция для этого не годилась, у нее не хватало духу противоречить ему, а Тэмерли… — О’Брайн запнулся. — В общем, я не стал изображать обиженного и остался.
 
— За что он ругал вас вчера вечером?
— Он поймал меня на том, что я ночевал рядом с его спальней. У него бывали сильные боли, и тогда он звал меня, чтобы сделать укол. Сам он не умел, а я быстро научился. Держать в доме медсестру он категорически отказался. Мои комнаты отсюда далеко, и получалось так: он звонил Джеймсу, лакею, который его обслуживал, Джеймс приходил к нему, затем шел будить меня. Это было слишком долго. Последнее время ему часто было плохо, и я хотел переехать в свободные комнаты рядом с ним, но он почему-то стал возражать. Сказал, что ему будут мешать мои пластинки — я люблю классическую музыку и вечером обычно слушаю пластинку-другую. Я пообещал, что буду включать проигрыватель очень тихо, к тому же здесь хорошая звукоизоляция. Однако он вконец рассердился и заявил, что мне нет никакой нужды менять свои привычки и чтобы я оставался на своем месте. По-моему, ему была противна сама мысль о том, что кто-то будет исполнять при нем роль сиделки. Пришлось обойтись без его разрешения. Если вечером я видел, что он чувствует себя плохо, то ночевал рядом. С Джеймсом я договорился и предупреждал его, где буду ночевать. Мистер Крайтон этого не знал, он туда не заходил, а я вставал раньше него и возвращался к себе.
— Он не заметил, что вы стали приходить к нему быстрее?
— Нет. Очевидно, из-за болей он не уловил разницы. А возможно, он все же что-то заподозрил. Во всяком случае, вчера он туда зашел, увидел мои вещи, догадался, что я поступил по-своему, и поднял шум — я был вынужден уйти к себе.
— И больше никуда не выходили?
— Нет. Здесь идти особо некуда. Иногда мы собирались вчетвером, чтобы сыграть в бридж, а иначе после ужина расходились.
— Каждый сам по себе?
— Не совсем, — нехотя ответил О’Брайн.— Мисс Крайтон и Тэмерли часто бывали вместе.
— Он за ней ухаживает?
— Да.
— И кажется, успешно?
— Не мне об этом судить, — угрюмо сказал О’Брайн. Из-за письма вы ведь догадались, что я люблю ее.
Бэрридж кивнул:　 
— Однако вы-то за ней не ухаживаете, скорее наоборот.
— Как я мог держаться иначе, когда мистер Крайтон знал про эту историю с дочерью лорда Форрестера! Мне казалось, что он с позором выставит меня за дверь, если заподозрит что-либо подобное.
— После леди Джун ваши взгляды изменились?
— Тогда было совсем другое… Для Джун это значило столь же мало, как и для меня. Однако мистер Крайтон догадался.
— Вот как… И что он вам сказал?
— Вчера после обеда он позвал меня к себе и заговорил о своей племяннице и Тэмерли. Сказал, что Клемент не любит ее, а притворяется. Я был удивлен тем, что он заговорил об этом со мной, смутился и не знал, что сказать. В результате я заявил, что отношения мисс Крайтон и Тэмерли меня не касаются. «Неужели?» — спросил он таким тоном, что мне стало ясно: он обо всем догадался. Я ждал, что он сейчас укажет мне на дверь, но он вместо этого сказал, что я веду себя глупо и что он не имеет ничего против того, чтобы я был более любезен с его племянницей.　Почему он был настроен против Тэмерли?　Не знаю. По-моему, он вообще ему не нравился. Мистер Крайтон заявил, что не доверил бы ему ни своих денег, ни своей племянницы.
— На этом ваш разговор закончился?
— Почти.
— А точнее?