Старушка-молодушка и новогоднее чудо(вище) (СИ)

— О каких последствиях? 
Разговор начал раздражать. Отец, несомненно, преувеличивал. За всю историю королевства только трое драконов удостоились поцелуя Артрей. Реймон не мерцал — он был в этом абсолютно уверен. 
Но ругаться с родителем… 
Старый граф сильно сдал в последнее время. Врачи запретили ему нервничать. Надо было как-то сменить тему, направить разговор в другое, безопасное русло, чтобы отец не волновался. 
— Ты не жалеешь, что отошел от дел? — попытался Реймон, но уловка не сработала. 
Не так-то просто было заговорить зубы старшему Марцеллу. 
— Лорд Гарби бросил жену из-за ее недостойного поведения. Увидев тебя на балу, она словно обезумела. 
— Неуравновешенная особа. Это какое-то скрытое душевное расстройство, оно просто обострилось. 
— Юная леди Олди расторгла помолвку с женихом. После знакомства с тобой. 
— Совпадение. 
Реймон не мерцал! Ему не нужно было прятать свою внешность от женщин. 
— Милая Арлетт, дочь моего лучшего друга, вторую неделю не ест, не спит, мечтая о тебе. 
Реймон хмыкнул. Капризная, избалованная девчонка, каждое лето гостившая с семьей в Блэквуде, ему совершенно не нравилась. Он знал, что отец лелеет мечту женить на ней сына, и всячески этому противился. Да, красавица. Да, волшебница, поцелованная Актум. Да, оборотница с редким зверем. И потомство им пророчили одаренное. Но Реймон не хотел. Слишком уж эта фифа была зациклена на себе и своих желаниях. 
— Богатая взбалмошная девица, единственная любимая дочь барона Лагранжа, она привыкла всегда получать желаемое. Не пал я к ее ногам — всё, трагедия. Это не любовь — капризы, задетая гордость. Она как ребенок, который истерит и привлекает к себе внимание, потому что не получил понравившуюся игрушку. 
Качая головой, отец тяжело рухнул на стул. Он шумно дышал. Ему не хватало воздуха. 
— Сейн обеспокоен. Говорит, дочь чахнет прямо на глазах. Он боится, как бы она что с собой не сотворила, — он потянулся к горлу, чтобы ослабить ворот камзола. 
— Это манипуляции, отец. Юные леди обожают устраивать драмы. Скажем, пойду я у нее на поводу, притворюсь влюбленным без памяти — она сразу потеряет ко мне интерес. 
— Это если ты не мерцаешь. 
— Я не мерцаю! 
Реймон смотрел в окно, не замечая, что его собеседник побледнел и схватился за грудь. По лицу старика струился пот. 
— Сын, я прошу тебя, — прохрипел отец, — надень маску. Тебе же не придется ходить с ней всю жизнь. Встретишь девушку, которую искренне полюбишь, и чары летнего духа рассеются. 
Годами прятать лицо под маской, словно какой-то прокаженный? Этой тряпке на его носу придется придумать объяснение. Ведь начнутся вопросы, недоуменные взгляды, шепотки за спиной. В конце концов он будет вынужден сказать, что его изуродовала болезнь. Унизительно. 
— Ничего страшного с твоей Арлетт не случится. Барон Лагранж переживает напрасно. Когда его маленькая эгоистка поймет, что капризами ничего не добьешься… 
Утреннюю тишину и речь графа прервал истошный женский крик. Он доносился снаружи, со стороны сада. 
Мужчины переглянулись. В этот момент Реймон с тревогой отметил, что отец плохо выглядит. Серый, сгорбленный, держащийся за сердце, весь в испарине. 
— Что там стряслось? — пробормотал старик. 
Будто в ответ на его слова дверь рабочего кабинета распахнулась, и внутрь влетел запыхавшийся лакей. 
— Леди Арлетт, — прошептал слуга с лицом, перекошенным от шока и ужаса. — Она… 
* * * 
Я долго молчала, переваривая услышанное, затем нежно сжала ладонь Реймона, этим безмолвным жестом словно говоря, что не осуждаю его и он всегда может рассчитывать на мою поддержку. 
— Как видишь, я виноват, — любимый переплел наши пальцы. Его взгляд был устремлен в окно, будто граф боялся встречаться со мной глазами. — Мой эгоизм, мое больное самолюбие, дурацкая гордость убили в тот день сразу двоих. 
— Твой отец? 
Реймон опустил голову. 
— Да. Узнав, что Арлетт наложила на себя руки, он слег и больше не поднялся с постели. А потом, через несколько недель, птица Арлетт загадала желание, и Актум ее услышала. 
 
И снова между нами повисло тягостное молчание. Я сильнее сжала ладонь Реймона, а он в ответ сжал мою. 
— Я должна тебе кое в чем признаться. В ночь перед пожаром я заглянула под твой платок и… — я не сразу нашла слова, — не почувствовала ничего особенного. То есть я не обезумела от какой-то дикой любви. Не потеряла разум. Ничего во мне не изменилось. 
Губы Реймона тронула легкая улыбка. Его лицо посветлело. Он посмотрел на меня тепло и нежно. 
— В тот момент ты уже любила меня. Оттого мое мерцание тебя не коснулось. 
Он выглядел так, словно это знание грело ему душу. 
— Лунет тебя простила, — сказала я, понимая, что даже спустя тридцать лет чувство вины не отпустило Реймона, может, лишь чуть-чуть ослабило свою железную хватку. — Ты был молод, зелен, а сейчас повзрослел и изменился. Не казни себя.
— Лучше ответь, хочешь ли ты наказать свою мачеху. В конце концов, она не только измывалась над тобой все детство и всю юность, не только продала тебя блэквудскому чудовищу, но и обвинила в воровстве. Остались официальные бумаги, в которых она утверждает, что ты ее служанка. Всего лишь служанка. Не падчерица. За лжесвидетельство положен немалый срок. Разумеется, она была в сговоре с Советом и не сама придумала эту схему. Ее подтолкнули. Ей подсказали. Советники использовали ее как марионетку в своей игре. Однако это не отменяет того факта, что леди Дельфина — подлая, беспринципная женщина. Я бы с удовольствием посадил ее за решетку на несколько лет, но не хотел действовать за твоей спиной. Ее судьба в твоих руках, Мэри. Что скажешь? 
— Скажу, что ты пытаешься сменить тему. 
Реймон спрятал улыбку в высоком воротнике пальто. 
— Что касается твоего вопроса, то я не жажду мести. Свое наказание моя мачеха получит и так. Ты сказал, что ее судьба в моих руках, и она это понимает, а значит, ближайший год будет жить в постоянном страхе: а вдруг падчерица решит с ней поквитаться? Зависть, злоба, стыд за свою бедность и пошатнувшееся положение в обществе — поверь, она и на свободе сполна хлебнет горя. Нет нужды топтать упавшего, а она упала. 
— Наверное, ты права, Мэри. Ты, как всегда, сама доброта и благородство. 
Реймон поцеловал мою руку, и мы покинули карету. 
Аккуратная дорожка из гравия тянулась от калитки до ступенек крыльца. В небе неожиданно громыхнуло. Я задрала голову и увидела летящие мне в лицо капли воды. 
Дождь. 
— Ох, бежим скорее в дом, пока не промокли, — с этими словами я потянула любимого за руку, но мой жених не двинулся с места. — В чем дело? — я обернулась. 
Его Сиятельство смотрел на меня пустыми глазами и не шевелился. Он застыл в движении, его рот был приоткрыт, словно Реймон собирался что-то сказать и шагнуть за мной, но в этот момент его выключили, как робота.  За его спиной мистер Олиф замер, так и не успев спуститься с облучка кареты. Одна его нога стояла на земле, а другая — на подножке. 
Что за чертовщина? 
Меня прошиб ледяной озноб. 
— Реймон? Скажи что-нибудь! Что происходит? 
А дождь все не лил. Привлеченная неясным шумом, я подняла взгляд к небу: капли воды зависли в воздухе в сантиметре от моего лица. 
Время будто остановилось. Все вокруг словно поставили на паузу. 
Всё и всех, кроме меня. 
— Мария. 
Ласковый женский голос, казалось, раздался прямо у меня в голове. Струи застывшего дождя потонули в нежно-голубом сиянии, и в этом сиянии, окутанная холодным, потусторонним светом, проступила фигура в белых одеждах. От нее веяло морозом. 
— Мария, ты готова? — спросила женщина, спустившаяся с небес. 
Актум. Это была она. Зимний дух. Каким-то непостижимым образом я это знала. 
— Готова? К чему? 
На мой вопрос не ответили. Мир, поставленный на паузу, начал таять, расплываться перед глазами.